Времена не выбирают - Игорь Черемис

тех «жучков», что нашел Валентин, притащить на процесс Якобсона, даже можно было добиться от них показаний — в обмен на условный срок. Но Валентин в этом случае выглядел бы бледно перед своими информаторами, а это тоже стоило учитывать — ему ещё работать и работать, а кто будет с ним сотрудничать, если узнают о такой подставе? Мы с ним прикидывали и так, и эдак, но ничего путного в наши головы не приходило.

В итоге Якобсону оставалось только хранение подцензурной литературы, в том числе и весьма серьезной — но это возвращало нас к исходному состоянию, когда тысяча дойчемарок шла пусть и веским, но лишь дополнением к семидесятой «диссидентской» статье. Подтянуть работу на вражеские разведки нам не удавалось, хотя видит бог — мы хотели этого всем сердцем.

Собственно, поэтому дело Якобсона зависло на стадии следствия. Я понимал, что нам пора признавать поражение и передавать в суд то, что уже имелось, но колебался, хотя и недовольство Бобкова понимал. Преступник есть, обвинение готово, доказательства собраны — а мы регулярно просим о продлении сроков. Впрочем, и отношение моего начальника к Валентину играло определенную роль.

Всё это я Бобкову уже докладывал, но в понедельник спокойно изложил ещё раз в какой-то надежде, что кого-то из нас осенит, и мы найдем выходит из этого тупика.

Он выслушал, не перебивая, а потом с непонятной мне грустью спросил:

— Ну и чего вы тянете? Я понимаю, почему тянет этот приблудный, а тебе-то что за забота?

И ведь не скажешь, что Якобсон мне просто не нравится — может, и поймет, но смеяться будет.

— Честно говоря, не могу толком объяснить, Филипп Денисович, — повинился я. — Просто мне кажется неправильным пускать Якобсона по семидесятой статье, а на что-то другое материала нет. Позволите выждать ещё неделю? Вдруг озарение какое-то…

— Озарение… — пробормотал Бобков. — В нашем деле, Виктор, на озарение рассчитывать нельзя, только постоянная работа и ещё раз работа дает нам нужный результат. Озарение им… Ладно, дам вам неделю… но не больше! Чтобы в следующий понедельник дело Якобсона было передано в суд! Всё понятно?

Я хмуро кивнул.

— Так точно, обеспечим.

— И я очень прошу — без фокусов, — уже более добродушно произнес он.

— Да какие фокусы… — пробормотал я. — До понедельника успеем, в целом всё готово, остались мелочи.

— Хорошо, — согласился он. — Так и доложу на Коллегии, а то товарищи уже интересовались.

* * *

Несмотря на то, что последующие поколения считали СССР государством с авторитарным управлением, это управление осуществлялось исключительно коллегиально. Даже на небольших предприятиях имелась своеобразная «тройка» — директор, парторг и профорг, которые согласовывали вопросы между собой и лишь затем выносили принятые решения во внешний мир. В любом обкоме КПСС высшей властью был вовсе не условный первый секретарь, а обезличенное бюро, на котором всё и решалось. Впрочем, такие бюро использовались повсеместно, и самое известное из них — это Политическое бюро ЦК КПСС, Политбюро, о котором знали во всем мире. И тот же Брежнев, прежде чем продвинуть в жизнь какой-либо из своих коварных замыслов, должен был рассказать своим товарищам по этому бюро причины, по которым он вообще решился вынести такой вопрос на обсуждение.

Аналогом Политбюро в КГБ СССР была Коллегия, и власть она имела весьма близкую к абсолютной. В будущем эту коллегию упростили до одного Андропова, который хоть и был председателем Комитета, но правил им отнюдь не единолично. В коллегию входили все его заместители, начальники управлений — не только из центрального аппарата, но и из союзных республик. Рассматривались на ней самые разные вопросы, а её решения были равносильны законам — во всяком случае, для сотрудников КГБ, одним из которых являлся и я. И если бы эта коллегия приговорила, что дело Якобсона надо было отдать в суд позавчера, мне пришлось бы извернуться ужом, но выполнить это распоряжение. Пока что Бобков избавлял меня от необходимости подобных финтов, но, видимо, и его возможности подходили к концу, раз уж он отдал прямой приказ ускорить дело Якобсона. Поэтому я вызвонил Валентина, чтобы донести до него новые установки начальства на наше ближайшее будущее.

Видок у Валентина был не очень, хотя он явно не выпивал с утра, да и, кажется, с вечера тоже. Но он был очень хмурым, а под глазами обозначились мешки, который бывают после хорошего недосыпа. Я подумал, что он всю ночь не мог заснуть, о чем-то мучительно размышляя, и мне почему-то заранее не понравилась тема его размышлений.

— Что-то случилось? — сказал я вместо приветствия, жестом предлагая ему сесть.

— Случилось, — мрачно кивнул он. — Вот…

С папками ходили почти все офицеры управления, и Валентин не был исключением, так что я поначалу не обратил на эту деталь особого внимания — мало ли что он там носит. Но он достал оттуда лист бумаги и протянул мне. Я вчитался в короткий рукописный текст, и мне стало понятно его волнение — это был рапорт об освобождении от работы в группе. В моей следственной группе, в которой именно Валентин отвечал за дело диссидента Анатолия Якобсона, ради которого генерал-майор Бобков вызвонил меня в воскресенье.

Я посмотрел ему в глаза, и он чуть смущенно отвел взгляд.

— Объяснишь?

Из моей группы уже уходили сотрудники. Я лично подписывал рапорты пары оперативников и одного следователя. Но уход Бардина меня не задел ни физически, ни эмоционально, его быстро заменили, и сменщик меня вполне устраивал.

С Валентином была совсем другая история. Мы не были друзьями, но я видел в нем близкого по духу человека и надеялся, что и он тоже относился ко мне не так, как положено относиться к молодым да ранним, то есть к скороспелым майорам, получившим звезду на погоны и высокую должность за неизвестные заслуги. Где-то глубоко внутри я, кажется, рассматривал Валентина в качестве одного из членов своей будущей команды по изменению СССР, но до конкретных шагов дело пока не дошло — то ли я присматривался, то ли идея этой команды меня до конца не захватила, и я не был уверен, что она мне необходима. В любом случае упускать этого человека из вида мне не хотелось, напротив — я хотел, чтобы он был рядом,