Коварь - Тимур Рымжанов

Я натянул тетиву, вложил тяжелый бронебойный дротик и затаился. Тот охотник, что шел с луком, не показался мне особенно проворным, суетился, торопился, старался вырваться первым. Он-то и спугнул подраненное животное. Завалился, придурок, на бок, на чахлую березку, шурша ветками и ссыпая снег. Испуганный зверь подскочил и понесся прочь, как раз на меня. Ну, вот молодцы ребята, поработали загонщиками. Тот, что спугнул зверя, попробовал было выстрелить вслед, но стрела задела ветку и сместившись в сторону, просто шлепнулась в снег.

Я лишь немного выдвинулся вперед, прицелился в голову, и выстрелил. Надо признать, что такого охотничьего азарта, я еще никогда в жизни не испытывал. Лось сместился в сторону и подставил бок. Стрела, рассчитанная на то чтобы пробивать как минимум кольчуги, вместе с кованным опереньем ушла в тело. Еще метров пять лесной исполин пытался бежать, но не смог. Остановился, судорожно раздувая заиндевелые бока, покачался и рухнул, прямо на ствол молоденькой липы, подгибая ноги. Я мгновенно зарядил оружие, вложил новую стрелу и теперь уже открыто вышел навстречу охотникам.

— Здравы будьте, добрые люди. Бог в помощь.

— Аред! — закричал тот охотник, что был вовсе безоружен и собрался, было бежать. Лучник вынул новую стрелу, но вкладывать не стал, удержался, заметил, что моя тетива уже натянута и стрела вложена. Возможно, что ему и не была знакома конструкция подобного оружия, натянутые перья он легко заметил. Мужик что стоял с рогатиной только цыкнул, на паникера и встал в полкорпуса за широкий дубовый ствол.

— Дерзкие ловчие, что до проклятого места зверя гнали.

— Чье добро, тот и взял, мы уйдем с миром, — сказал лучник, чуть повышая голос. — Знаем мы тебя Аред, епископ рязанский, князя Ингвора духовник, на тебя проклятье наложил, нечистым поминал, волчью шкуру тебе под ноги бросил. Кузьма вон, сам тому свидетель был.

Как бы подтверждая слова лучника, безоружный паникер закивал.

— Кто из вас люди, крещенный?

Мужик с рогатиной, тот, что стоял за деревом, вышел навстречу, опуская оружие.

— Я крестился, уж десять лет как. Во служении у боярина Федосея, дворовым конюхом был. Боярин, тот сам человек набожный и нехристей, в доме своем, не терпел.

— Так стало быть не по своей воле ты крещеный?

— Мурома, мы, и обезами биты, и черемисами биты, и кыпчаки как таварином идут все мимо нас, а Ингвар молвил, что, дескать, не крещеный люд и не его люд, пусть капищам поганым кланяться, не будет нам защиты пока к храму не придем.

— Дело ваше, думайте про меня что хотите. Если вам слово священника верней, то так тому и быть. Может я ему какое зло сделал, не знаю. И года не прошло, как я с дальних земель в эти края пришел, а только злобу человеческую и вижу. Волком оборотнем меня кличут, Аредом, шептуном, зелейником. А кто из тех что языком трепать мастера, зла от меня видели?

— Не гневайся, Аред, не со злом мы к тебе в отмщение пришли. Мы от тебя зла не терпели. Да как только заприметили что Железенку брошенную опять дымом заволокло, так и решили что нечистый пожаловал упокойных души собирать.

— Нет, ребята, то я от «добрых» людей хоронюсь. Сам бы не ушел так взашей бы вытолкали из Рязани. А коли сами не трусливее зайцы, так и добро пожаловать, захаживайте в гости, торговать станем. Я старую кузню наладил, кузла доброго полный стол.

— За приглашение низкий поклон, тебе Аред, да вот только со зверем сохатым что делать станем?

— Одному мне он не нужен, я столько мяса не съем. А если поделитесь, то и отказываться не стану. Ногу возьму, надолго хватит, да и рога, пожалуй, если вам они не за надобностью, мне в деле сгодятся.

— Твоя стрела его взяла, если б не ты, то бегать бы нам еще за сохатым пол дня, куда бы еще увел проклятущий.

— Послушай-ка, Кузьма! А не случится ли тебе бывать в Рязани в скором времени?

— Да вот на следующей седмице так и собирался.

— Это хорошо, — сказал я, подходя чуть ближе к испуганному охотнику. — А вот глянь-ка работу мою, нож. Ножны тесненные, сталь крепкая, острие что осока.

Приняв из моих рук оружие Кузьма вынул нож и стал рассматривать на свету полированное лезвие с гравировкой. Этот нож я сковал из той сломанной сулицы, что кабана забил, вот в память об этом событии на лезвии кабана и вырезал. Короткий широкий клинок, с долом, к хорошей дубовой ручкой на медных подкладках, заклепанный медными же клепками, с отверстием для крепления на древко, с углублениями под пальцы рук.

— Знатный нож, дорогая работа, — пробубнил Кузьма с сожалением отдавая клинок обратно.

— Вот сейчас тебе его отдам, если услугу мне одну окажешь.

— Ну, если доброе дело, почему бы и не оказать? Такой нож и сыну в наследство отдать не стыдно, и дочери в приданое.

— Дело сущий пустяк, коль ты все равно в крепость собрался. Дам я тебе вещь драгоценную и попрошу передать Ярославне, дочери боярина Дмитрия, да спросить ответа. А уж с ответом, как сможешь, ко мне пожалуй.

— Ах вон оно как! — удивился Кузьма, а лучник засмеялся. — Что ж, дело доброе, не позорное, возьмусь за просьбу твою Аред, без обмана.

— Я бы может и сам в город пошел, да вот боюсь только, священник опять начнет шкуры волчьи мне под ноги бросать, а ну как не сдержусь, вдарю!

Знание языка — дело важное. Вот поговорил с мужиками, и отношение вроде как наладилось. Они и повесели, разговорились. И уже не рвались убегать, и вроде как забыли, что к проклятой Железенке почти вплотную приблизились. Судя по рассказам этих же охотников, деревню эту брошенную то ли чахотка, то ли оспа опустошили. Из соседних деревень мужики все порывались сжечь паршивое место, да лето стояло сухое, не рискнули, да и охотников идти в это место, не сыскалось.

Подаренным ножом Кузьма быстро разделал тушу лося, все восхищался отменной остротой лезвия. Мне, как и договаривались, отдали ногу и рога, оставшееся мясо и потроха завернули в шкуру и потащили к себе на древке копья.

Встреча с охотниками оказалась полезной. Я больше радовался тому, что смог наладить хоть какой-то контакт, надеялся, что Кузьма все же выполнит поручение и отдаст боярыне золотое украшение. Ради таких моментов стоило жить дальше. В моем случае именно жить, а не выживать.