Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

— Двухлитровую, — уточнил я. — И лучше две бутылки, на всякий случай.

Я вернулся к пациентке. Настасья Прохоровна лежала все в той же позе, однако веки были приоткрыты, и она, скорее всего, слышала весь наш разговор, потому что смотрела на меня мутно, из-под набрякших морщинистых век, но вполне осмысленно.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Мы вас полечим. Поставим капельницу, вставим трубочку в нос — будет неприятно, но терпимо. А потом посмотрим, как дальше.

Она пошевелила сухими потрескавшимися губами.

— Арсюк… знает?

Я вопросительно посмотрел на Венеру.

— Арсений, сын, — шепотом пояснила та. — Ему уже позвонили. Едет из Йошкар-Олы.

— Арсений знает и едет, — ответил я бабке.

Она чуть опустила веки, и уголки ее тонких губ слабо шевельнулись — то ли от облегчения, то ли просто от усталости.

Воскресный вечер, незаметно перетекший в воскресную ночь, разбудил полупустую моркинскую ЦРБ: загудел аппарат для инфузии, старшая медсестра Лида, которую вызвали из дома, уже гремела инструментами в процедурной, а Венера торопливо ушла за кока-колой в магазин.

Я стоял в коридоре, подпирая стену, и думал о том, что все мои проблемы подождут. Сейчас передо мной лежала семидесятивосьмилетняя бабка со сцементированным комком трав в желудке, и от того, насколько быстро я приведу ее в операбельное состояние, зависело, по существу, одно: встретит ли она Новый год или нет.

Остальное — потом.

Как вернулся домой, как отрубился — практически не запомнилось.

* * *

На следующий день началась настоящая зима — и по календарю, и по погоде.

Утром первого декабря, ровно в семь, я, совершенно не выспавшийся, уже стоял в ординаторской и изучал результаты анализов, которые Лида, как выяснилось, успела взять еще ночью.

Общий анализ крови показал ожидаемую картину: легкая анемия, гемоглобин сто два при норме для женщин от ста двадцати, незначительный лейкоцитоз. Биохимия порадовала меня еще меньше. Калий — два и восемь десятых, что было существенно ниже нормы и объясняло мышечную слабость и заторможенность. Креатинин повышен, как и следовало ожидать при длительном обезвоживании: почки работали на пределе, выжимая последнее из того скудного объема жидкости, который еще оставался в организме. Белок снижен — бабка, по сути, голодала три недели.

Ничего неожиданного, однако и ничего утешительного. Возрастная пациентка с дефицитом жидкости и гипокалиемией, да еще на фоне анемии, не самый удобный кандидат на плановую лапаротомию, то есть открытую полостную операцию, предполагающую разрез передней брюшной стенки.

Впрочем, выбора у нас особенно не было: если безоар продолжит давить на стенку желудка, эрозии перейдут в язвы, язвы — в перфорацию, а перфорация в ее состоянии означала, по существу, приговор.

Первым делом я зашел в палату. Настасья Прохоровна, за ночь прокапанная Рингером с калием — раствором, который по составу солей ближе всего к человеческой крови и потому заменяет ее, когда организм высох изнутри, — выглядела чуть лучше вчерашнего. Не то чтобы разница была разительной, но кожа слегка порозовела, и стала даже на вид не такой сухой, а пульс, судя по монитору, опустился до девяноста двух. Назогастральный зонд, который мы с Лидой поставили вечером, торчал из правой ноздри и был закреплен пластырем на щеке. Бабке это, разумеется, не нравилось, но она терпела молча и с выражением стоического неодобрения.

Рядом с кроватью на стуле сидел грузный широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Увидев меня, он поднялся, и я заметил, что глаза у него покрасневшие, как будто он всю ночь не спал или плакал — скорее всего, и то и другое.

— Арсений, — представился он хриплым басом и пожал мне руку с такой силой, что у меня хрустнули пальцы. — Спасибо, доктор, что присмотрели за мамкой.

— Это моя работа. Давайте поговорим в коридоре, чтобы не тревожить Настасью Прохоровну.

Мы вышли. Айгуль, к моему удивлению, тоже была здесь — сидела на той же банкетке у стены, что и вечером, в той же прямой позе, только под глазами залегли темные круги. Видимо, она так и просидела всю ночь, и я подумал, что к этой девушке стоит присмотреться внимательнее.

— Арсений, Айгуль, — начал я, — сейчас я попробую растворить камень консервативно, без операции. Если получится — обойдемся без разреза. Если нет — будем оперировать завтра. Я вам честно скажу: возраст и состояние бабушки делают наркоз рискованным, но без операции она, скорее всего, не выкарабкается. Камень слишком большой.

Арсений сжал кулаки и коротко кивнул. Был он, видимо, из категории тех мужиков, которые переживают молча, а слова тратят только на дело.

— Делайте, — кивнул он. — Что надо от нас — говорите. Деньги там, лекарства…

— Пока ничего не надо. Просто ждите.

Я вернулся к Настасье Прохоровне с двухлитровой бутылкой кока-колы, которую ночью раздобыла Венера. Если вы думаете, что это было просто, вы не жили в Морках.

Лида, увидев бутылку в моих руках, остановилась посреди палаты с капельницей наперевес и уставилась с таким изумлением, словно я принес не газировку, а бутыль самогона.

— Сергей Николаевич, вы серьезно? — осторожно спросила она, пытаясь вежливо сдержать изумление.

— Вполне, — ответил я и поставил бутылку на тумбочку. — Это не народное средство, Лида, это медицина. Фосфорная кислота и углекислый газ, высокие концентрации которых содержатся в этом, безусловно, вкусном, но не самом полезном напитке, разрушают растительные волокна. Метод описан в десятках статей, по данным мировой литературы, эффективность при фитобезоарах доходит до девяноста процентов. Мы вводим пятьсот миллилитров через назогастральный зонд, ждем восемь часов и смотрим, что получится.

— Через зонд, — повторила Лида, вероятно, чтобы убедиться, что расслышала правильно. — Кока-колу. Через зонд. В желудок.

— Именно так.

Лида покачала головой, но шприц Жане — здоровенный стеклянный шприц на полстакана, похожий скорее на насос, чем на медицинский инструмент, — уже держала. Что бы ни думала о моих методах, работу свою она знала и делала без промедления.

Мы аккуратно ввели раствор кока-колы, разведенный пополам с теплой водой, через зонд. Настасья Прохоровна даже не поморщилась — впрочем, после трех недель мучений назогастральный зонд был, надо полагать, не самым большим ее неудобством.

Параллельно я назначил продолжение инфузионной терапии с коррекцией калия — его нужно было подтянуть хотя бы до трех с половиной, — профилактический антибиотик «Цефтриаксон» и «Омепразол» для защиты и без того измученной слизистой. Стандартный набор, ничего экзотического.

Дальше оставалось только ждать. Восемь часов — столько нужно фосфорной кислоте, чтобы размягчить или, если повезет, разрушить безоар.

Я, разумеется, не сидел сложа руки: понедельник в больнице — день приемный, и к девяти утра в коридоре уже