Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

— Опека будет делать то, что ей скажут сверху. Насколько я знаю, эта бабка Пелагея с верхушкой нашего руководства на короткой ноге, ее держат как почетного жителя района, так сказать, свадебного генерала. Поэтому никто с ней и спорить не будет. У нас в крае нужны люди-легенды. Времена меняются, эти люди стареют и уходят, а за тех, которые еще остались, держатся как за знамя. Поэтому ничего у нас с вами не получится.

Я в душе хмыкнул: она так и сказала «у нас с вами не получится», то есть она считает, что мы с ней одна команда в данном вопросе.

Сделав себе зарубку на память, вслух я ответил другое:

— Смотрите, Александра Ивановна, действительно сейчас ситуация сложилась патовая. Суд состоится через месяц, и непонятно еще, чем он завершится, отдать Фроловой сейчас Бориса мы не можем. Потому что это будет интерпретировано как незаконное удержание, и та же бабка может сейчас развести большой кипеш. Но возвращать Борьку Райке нельзя, этой бабке отдавать тем более. Поэтому я вижу единственный выход…

Я выдержал паузу, давая ей время осмыслить.

— Какой? — прошелестела она.

— В любом случае у этого ребенка есть еще куча разных мелких хронических заболеваний. Давайте сделаем дополнительное обследование, оформим госпитализацию по медпоказаниям и уведомим опеку.

— По каким медпоказаниям?

— Да я навскидку с десяток назову. — Я усмехнулся и начал перечислять: — Истощение, хроническая гипотрофия, белково-энергетическая недостаточность, другие метаболические нарушения…

— Хватит! Хватит! — Александра Ивановна рассмеялась и деланно сердито погрозила мне пальцем.

Я улыбнулся и поднял руки в жесте, мол, сдаюсь-сдаюсь.

— Но ему же тут скучно месяц сидеть будет, — пробормотала Александра Ивановна.

— Не спорю. Но в любом случае здесь тепло, сухо, он накормлен, в рекреации есть телевизор, медсестры за ним присматривают, книжки какие-то тоже им там читают. Можно договориться с управлением образования, чтобы его взяли на индивидуальную программу предшкольной подготовки от детского сада. Воспитатель приходил бы на час или два в день занимался с ним. А, в принципе, почему бы и нет? — сказал я.

— Да-а, это мысль. — Александра Ивановна одобрительно склонила голову. — Тогда я попрошу вас, Сергей Николаевич, коль уж вы этим вопросом занялись изначально, продолжайте. Обследуйте Богачева и сделайте так, чтобы он до суда остался у нас в больнице.

— Хорошо, — сказал я. — На этом все?

Она помедлила и кивнула.

— Тогда у меня вопрос к вам, Александра Ивановна, если позволите. По Кужбаевой.

— Что по Кужбаевой? — переспросила она, и тон стал чуть жестче.

— Консилиум. Николай Борисович подписал. Сергей Кузьмич — отказался. Требует гистологию до операции, которую физически невозможно получить без эндоскопа или без самой операции.

Александра Ивановна несколько секунд молча смотрела на меня с некоторой досадой, но направленной не на меня, а на ее нерадивого племянника — эмпатический модуль подтвердил.

— Давайте сюда, — произнесла она.

Я вернулся к столу и положил перед ней бланк. Она пробежала глазами заключение, задержавшись на строке с данными рентгенконтраста, потом без слов взяла ручку и ровным почерком без колебаний расписалась в графе «врач-специалист».

— Забирайте. И, Сергей Николаевич… Мне, наверное, не нужно подчеркивать, что о нашем разговоре никто не должен знать?

Я обернулся, кивнул, но потом все-таки не удержался и спросил:

— Даже Сергей Кузьмич?

— Особенно Сергей Кузьмич.

Она поджала губы и раздраженно фыркнула:

— Идите, работайте.

Я вышел из кабинета с подписанным бланком в руке и в глубокой задумчивости.

«О нашем разговоре» — она имела в виду Борьку? Или консилиум?

И то и другое объединяло одно: в обоих случаях Александра Ивановна приняла решение, которое ее племянник наверняка не одобрил бы. Маленький сдвиг в наших с главврачом отношениях, но вполне ощутимый.

Покинув кабинет Александры Ивановны, я пошел к Арсению и Айгуль, сыну и внучке Настасьи Прохоровны. Не знаю, покидали ли они больницу, но сейчас оба сидели на банкетке в том же коридоре, где я видел их утром — он, тяжело навалившись спиной на стену, широко расставив ноги, она, как и прежде, выпрямившись и неподвижно сложив кисти на коленях.

На Арсения было тяжело смотреть. Крупный немолодой мужик сидел без дела, а оттого то сцеплял, то сжимал пальцы, то принимался тереть их друг о друга, словно пытался отогреть, хотя в коридоре было тепло. Айгуль держалась иначе. Она сидела неподвижно с прямой спиной и собранными руками.

Я сел напротив и сказал:

— Кока-кола помогла, но недостаточно. Камень уменьшился, однако по-прежнему перекрывает выход из желудка. Завтра утром, в девять, будем оперировать. Я объясню, что мы сделаем: вскроем желудок, достанем камень, проверим стенки и зашьем. Звучит страшно, но технически это несложное вмешательство. Главный риск — возраст и наркоз. Сердце у нее слабое, почки работают на пределе. Анестезиолог опытный, я ему доверяю.

Арсений слушал, глядя в пол, и при слове «сердце» его пальцы снова сцепились, побелев в суставах.

— А если не оперировать? — тихо спросила Айгуль.

— Тогда еще два — три дня, и стенка желудка не выдержит. Перитонит. В ее состоянии это, по сути, приговор.

Арсений тяжело сглотнул.

— Делайте, — сказал он так глухо, как будто за день ожидания из него вышел весь воздух. — Вытащите мамку.

Айгуль помедлила, и я заметил, как ее пальцы на мгновение дрогнули — единственное движение за весь разговор.

— Она мне всех заменила, — произнесла она негромко и подняла на меня умоляющий взгляд. — Спасите ее. Пожалуйста.

Всех. В одном этом слове было и правда все: детство в кужнурском доме, теплые руки, запах травяных отваров, сказки на ночь на марийском языке…

Я кивнул и поднялся.

— Тогда давайте информированное согласие оформим сегодня. Подпишет Арсений, как ближайший родственник. Если возникнут вопросы — вот мой телефон.

Продиктовав свой номер, я вернулся в кабинет, сел за стол и разложил на нем чистый лист бумаги, на котором нарисовал схему завтрашнего вмешательства: доступ, гастротомия, ревизия, ушивание. Ничего сверхъестественного — для хирурга моего уровня это была рутина.

Но рутина на таком пожилом пациенте — это, как говорил мой покойный учитель Лев Борисович, совсем другой разговор.

Слабое сердце, почки на пределе, обезвоживание, которое мы только начали компенсировать. Да, калий подтянули, но к утру нужен свежий контроль: если ниже трех с половиной, Николай Борисович имеет полное право отказать в наркозе — и будет прав.

Коагулограмма, судя по вечернему забору, в нижней границе нормы — значит, кровить будет больше обычного, и свежезамороженная плазма должна стоять