Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

— Еду, — коротко сказал я.

Ромашковый чай остался стоять на столе, и, судя по укоризненной морде Валеры, он имел по этому поводу собственное мнение: мол, опять уходишь, хозяин? Я торопливо натянул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел в темноту.

Чтобы не терять время, поехал на машине.

В приемном покое горел яркий казенный свет, от которого все вокруг выглядело нездоровее, чем было на самом деле. Венера ждала меня у сестринского поста вместе с дежурной медсестрой — полноватой женщиной средних лет, которую я видел на планерке, но по имени не запомнил. Венера была уже в халате, с историей болезни в руках.

Первым, что я увидел, войдя за ширму, были руки. Маленькие, сухие, коричневые от загара и работы, с узловатыми суставами и въевшейся в трещины кожи землей, которую не отмоешь никаким мылом. Руки женщины, которая всю жизнь провела в огороде, у печи, над корытом.

Настасья Прохоровна — семьдесят восемь лет, как сообщила мне Венера, — лежала на спине, зажмурившись. Худая, обезвоженная, со впавшими щеками и заострившимися скулами, она, по правде говоря, выглядела скорее иссушенной, чем больной. Как мумия. Серая кожа обтягивала лицо, как пергамент, а на шее под белесыми прядями волос отчетливо проступали жилы. Ясный лоб, тонкие упрямые губы, резкие морщины от крыльев носа к подбородку. Впрочем, сознание было заторможенным: на мой голос она реагировала с задержкой, смотрела мутно и тут же снова закрывала веки.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Меня зовут Сергей Николаевич, я врач. Можно я вас посмотрю?

Она чуть кивнула, не открывая глаз.

Я положил руку на живот и начал пальпировать. Живот был мягким, несколько вздутым, безболезненным в нижних отделах, но в эпигастрии, чуть левее средней линии, мои пальцы нащупали его — плотное подвижное образование размером с крупное яблоко. Округлое, с четкими границами, не спаянное с окружающими тканями. Я осторожно сместил его — оно двигалось, но упиралось книзу, в область привратника.

Система активировалась сама — мне даже не пришлось фокусировать взгляд. В правом верхнем углу поля зрения развернулась уже привычная полупрозрачная панель:

Диагностика завершена.

Объект: Настасья Прохоровна, 78 лет.

Основные показатели: температура 36,2°C, ЧСС 102, АД 95/60, ЧДД 20.

Обнаружены аномалии:

— Дегидратация II степени.

— Гипокалиемия (клиническая картина).

— Обтурация выходного отдела желудка (образование ~9 см, подвижное, привратник перекрыт ~85 %).

— Эрозивные дефекты слизистой (3 зоны контакта).

— Клеточная атипия: не обнаружена.

Последняя строка заставила меня мысленно перевести дух. Клеточная атипия — те самые уродливые клетки, которые превращают любую опухоль из неприятности в приговор, — не обнаружена. Значит, не рак.

Образование девять сантиметров, подвижное, без атипии, перекрывает привратник — тот самый мышечный клапан на выходе из желудка — на восемьдесят пять процентов. К тому же три зоны эрозий от давления: где комок упирается в стенку, слизистая стерлась до мяса, как кожа под тесным гипсом.

Пациентке сто лет в обед, и она не ест уже третью неделю, потому что еде просто некуда деваться: выход из желудка забит. Рвота, обезвоживание, гипокалиемия — нехватка калия в крови, от которой сердце начинает частить и сбиваться, — все, по сути, лишь следствия.

Я выпрямился и спросил:

— Анамнез. Что она ест, что пьет, какие лекарства принимает?

Дежурная медсестра отошла готовить систему для капельницы, а Венера качнула головой в сторону угла за ширмой.

Там, на жестком больничном стуле сидела, видимо, совсем еще молодая женщина лет двадцати пяти, не больше. Невысокая, худощавая, с прямой спиной и темными, собранными в тугой хвост волосами. Руки ее, сжатые в кулаки, лежали на коленях, а бледное сосредоточенное лицо так кривилось, словно девушка вот-вот расплачется.

— Это Айгуль, внучка, — тихо сказала мне Венера. — Она работает учительницей в школе. Привезла бабку в Чукшу на попутке, оттуда я забрала.

— Айгуль, расскажите, пожалуйста, чем бабушка лечится и что она обычно ест? — спросил я.

— Лечится? — Девушка подняла на меня темные испуганные глаза, встала и чуть нахмурилась, подбирая слова. — Она, в общем-то, всю жизнь лечится. Кора дуба, полынь, пижма, корни какие-то, чистотел. Она их жует.

— В сыром виде? Не заваривает? — уточнил я.

— Нет, что вы! Именно жует и глотает. С детства так. Зимой еще сушеную хурму ест, говорит, это от всех болезней.

Кора дуба, полынь, пижма, чистотел, грубые корни… Так… Причем жует и глотает целиком, не процеживая. С детства.

Понятно. Я понял, что у нее там за комок. Безоар.

Классический фитобезоар — слежавшийся комок из растительных волокон, который формируется в желудке слой за слоем, год за годом, из нерастворимой клетчатки. Грубые волокна, которые желудочный сок не в состоянии расщепить, спрессовываются друг с другом и образуют плотный шар наподобие войлока. Десять лет — и шар вырастает до размеров грецкого ореха, двадцать — до яблока, тридцать — до кулака. И вот когда этот шар достигает размера, при котором перекрывает привратник, начинаются проблемы.

Я повернулся к Айгуль и спокойно сказал:

— Это не рак.

Айгуль на секунду замерла, словно не поверив, а затем выдохнула:

— Точно?

— Точно. Это, по сути, комок из тех самых трав, которые она жевала всю жизнь. Он вырос и перекрыл выход из желудка. Поэтому она не может есть. Мы госпитализируем ее, прокапаем, попробуем растворить консервативно. Если не получится — будем оперировать. Но это не рак.

Айгуль на мгновение зажмурилась, а когда посмотрела снова, я заметил, как что-то дрогнуло в ее лице, но она не заплакала и не запричитала от облегчения, а просто спросила:

— Хорошо. Что от меня нужно? — губы ее подрагивали.

— Пока ничего. Мы ею займемся. Вам можно остаться, если хотите, но будет долгая ночь. Сейчас самое важное — капельницы и зонд.

— Я останусь, — тихо сказала Айгуль и села обратно на стул, положив руки на колени точно в той же позе, в которой я ее застал.

Повернувшись к дежурной медсестре, которая уже вернулась с лотком и стояла наготове, я сказал:

— Госпитализируем. Готовьте палату интенсивной терапии, если есть место. Катетер, инфузия Рингера с добавлением калия — у нее, судя по клинике, гипокалиемия. Операцию, скорее всего, назначим на вторник. Завтра с утра — кровь, биохимия, электролиты. И еще, — я понизил голос, — назогастральный зонд. Через него попробуем кока-колу.

Дежурная медсестра кивнула и ушла готовить палату.

— Кока-колу? — не поняла Венера.

— Да, в ней есть фосфорная кислота, которая разъедает волокна, — пояснил я. — В мировой литературе описана эффективность до девяноста процентов при фитобезоарах. Если повезет, обойдемся без разреза.

— Кока-колу я принесу, — сказала она. — У Светланы