Игры Ариев. Книга пятая - Андрей Снегов

шагнул вперед и обнял меня — крепко, по-мужски, так, как обнимаются отец и сын после долгой разлуки. Его огромные лапища похлопали меня по спине. Удары были сильными, но не болезненными — явно отработанный прием для публичных объятий.

— Я горжусь тобой, — сказал он, в его голосе звучала искренность. — Горжусь тобой, мой сын!

Я наклонился к его уху. Мои губы почти касались его кожи. Со стороны это выглядело как сыновний шепот — благодарность за поддержку, слова любви и признательности.

— Я убью тебя, отец, — едва слышно прошептал я.

Его тело на мгновение напряглось. Я почувствовал, как задеревенели мышцы под моими ладонями, как на долю секунды сбилось его дыхание, как участился пульс на его шее. А потом он расслабился. Отстранился. И мы оба широко улыбнулись на камеру.

Две похожих улыбки. Два похожих лица. Отец и сын, объединенные кровью, разделенные ненавистью. Убийца и его будущий палач, обнимающиеся перед тысячами восторженных зрителей.

Толпа ревела от восторга. Камеры ловили каждый миг этой трогательной сцены. Это был кульминационный момент торжества, идеальная картинка — из тех, что печатают на обложках журналов и показывают в вечерних новостях.

Я пожал руку князя — крепко, уверенно, глядя ему прямо в глаза. Его ладонь была сухой и горячей. Он сжал мою руку чуть сильнее, чем требовалось — не болезненно, но достаточно, чтобы я понял: он услышал. Он запомнил. Он принял вызов всерьез.

Глава 12

Я не праведник

Гастрольный тур победителей Игр Ариев — такая же древняя традиция, как и сами Игры. Традиция, корнями уходящая в те времена, когда наши предки осознали необходимость превращать кровавую бойню в красивое зрелище для масс. Хлеба и зрелищ — вечная формула управления толпой, не утратившая актуальности за тысячелетия.

Показательные выступления давались на главных площадях столиц двенадцати апостольных княжеств. Каждый город соревновался в роскоши декораций и размахе представлений, стремясь затмить соседей, а местные князья использовали эти события, чтобы продемонстрировать свое могущество и щедрость.

Каждый день мы тренировались. Ранний подъем задолго до рассвета, когда небо за окнами отеля едва начинало сереть, обещая новый холодный день. Завтрак в полупустом зале ресторана — молчаливый, сосредоточенный, без лишних разговоров. А затем — бесконечные часы отработки трюков в рамках сценария, написанного для нас лучшими киносценаристами Империи.

Эти люди — седовласые мастера своего дела с острыми, цепкими глазами хищных птиц знали толк в зрелищах. Они понимали, что народу нужна не правда, а красивая сказка. Не кровь и грязь настоящих сражений, а их театрализованная версия — яркая, эффектная и со счастливым концом. Они превращали нас — тех, кто прошел через ад Игр Ариев, в актеров для развлечения безруней.

Завершающим эпизодом программы стало классическое спасение принцессы от метафорического дракона. Древний сюжет, за века затасканный до дыр, но по-прежнему безотказно действующий на публику. Прекрасную принцессу играла Забава Полоцкая — ее золотые косы, точеные черты лица и стройная фигура идеально вписывались в образ беспомощной красавицы, ожидающей спасения. На самом деле эта «беспомощная красавица» могла в одиночку уложить десяток противников, не растрепав прическу, а затем упокоить и самого дракона, но такая интерпретация не вписывалась в канон.

Храброго рыцаря предстояло изображать мне. Девятирунный герой Игр, спасающий принцессу от чудовища — сценаристы в восторге потирали руки, предвкушая реакцию толпы. Ей был нужен красивый принц в сверкающих доспехах, а не убийца с ледяным взглядом. В качестве драконов выступят высокоранговые Твари, которых отловили специально для представлений.

Шоу должно было получиться неплохим. Я присутствовал с отцом и братьями на таком же несколько лет назад и потом долго ходил под впечатлением от увиденного. Подросток с горящими глазами и раскрытым от восторга ртом — я помнил себя, сидящего на трибуне рядом с отцом. Настоящим отцом — князем Изборским. Его тяжелая ладонь лежала на моем плече, и я чувствовал себя самым счастливым мальчишкой в мире. Рядом шумели братья, толкались локтями, спорили о том, кто из героев круче.

Конечно, реальные сражения моих родителей с Тварями в Прорывах будоражили кровь сильнее, но в них не было проработанной зрелищности и красоты. Не было эффектных поз и отрепетированных движений, не было музыкального сопровождения и восторженных криков толпы. Была только грязь, кровь, страх и запах смерти. Была только ярость боя и холодный расчет — как выжить самому и защитить тех, кто слабее.

Неделя тренировок под руководством опытных наставников и каскадеров сделала из нас слаженную цирковую труппу. Мы двигались синхронно, словно единый механизм, отточенный до совершенства. Каждый знал свою роль, каждое движение было выверено до сантиметра. Режиссеры добивались от нас не боевой эффективности — этого у нас и так было с избытком, а театральности, красоты и зрелищности.

«Здесь помедленнее, дайте публике насладиться моментом! А здесь — пауза, драматическая пауза! Ты не убиваешь врага, ты танцуешь с ним смертельный вальс!» — кричал главный режиссер, маленький лысый безрунь с визгливым голосом и неуемной энергией.

Апостольники ворчали и сетовали на то, что из них сделали цирковых обезьян, но лишь вечерами, когда мы собирались на ужине. Днем они послушно выполняли указания, улыбались на камеры и отрабатывали трюки до седьмого пота. Никто не хотел ударить в грязь лицом перед всей Империей. Честь Рода была превыше личной гордости.

Мы все еще были заперты в отеле, в изолированной и тщательно охраняемой зоне для важных гостей. Роскошный отель на берегу озера стал нашей золотой клеткой. Высокие потолки с лепниной, мраморные полы, хрустальные люстры — все это великолепие не могло скрыть простого факта: мы были пленниками. Пусть и живущими в весьма комфортных условиях.

Доступ к нам был закрыт наглухо. Никто из парней и девчонок даже с родителями еще не общался — таковы были правила карантина после Игр. Это было сделано для нашей же безопасности, для психологической адаптации кадетов к реальности, в которой немотивированное убийство ближнего считается преступлением я не доблестным поступком.

Мой разговор с Императором и переговоры с ним Веславы были нарушением правил, но правила писаны не для самодержцев. Юрий Новгородский мог делать что угодно — кто бы посмел ему перечить? Двадцать рун на его запястье и корона на голове делали его неприкосновенным.

Стол в ресторане «Конунг» ломился от яств. Нас кормили словно на убой — жареное мясо, свежие овощи, экзотические фрукты, изысканные десерты. Спиртное в меню отсутствовало напрочь — даже пиво и сидр, не говоря уже о водке или крепких