Игры Ариев. Книга пятая - Андрей Снегов

настойках. После скудной еды на Полигоне, после вечно пустого желудка и постоянного чувства голода это изобилие казалось насмешкой. Или испытанием. Проверкой того, не разучились ли мы ценить простые радости жизни.

На совместных трапезах я чувствовал себя чужим. Все апостольники знали друг друга с детства — с тех пор, когда их начали возить на балы и приемы, на официальные встречи и праздники. У них было множество общих тем, воспоминаний и поводов для ссор. Общие шутки, понятные только им. Общие тайны, о которых они переговаривались вполголоса. Общая история, из которой я был исключен.

Мою историю они знали — во всяком случае, ту ее версию, которая просочилась в высшее общество. Олег Изборский — бастард апостольного князя Псковского стал наследником его Рода, выскочка, которому невероятно повезло. Они терпели меня рядом с собой лишь потому, что я должен был стать мужем Веславы, которая вернулась в Великий Новгород сразу после церемонии закрытия Игр. Для дочерей самодержцев правила тоже не значили ничего.

Веславу не включили в число официальных победителей, и в представлениях на потеху бездарям она участвовать не собиралась. Это было политически грамотным решением Императора — в противном случае большинство считали бы, что приз достался девчонке не за реальные заслуги, а благодаря фамилии. Веслава Новгородская и без того имела достаточно влияния и власти. Ей не нужно было прыгать перед толпой, демонстрируя фехтовальные трюки.

В ежедневных трапезах я участвовал лишь для того, чтобы лучше узнать наследников апостольных Родов. Изучить их характеры, запомнить слабости, понять расстановку сил в Империи. Все они стояли на разных местах в очередях на престолы своих княжеств — кто-то был вторым наследником, кто-то третьим или пятым. Но все вели себя так, будто носили короны уже не один год.

Очередной ужин продолжался уже час и откровенно мне наскучил. Впрочем, как и все предыдущие. Обсуждения Игр закончились — все, что можно было сказать, было сказано десятки раз. Свежие темы для разговоров иссякли. И градус агрессии рос от вечера к вечеру, как давление в перегретом котле.

Апостольники цапались между собой по любому поводу и без повода. Старые обиды всплывали на поверхность, давние конфликты между Родами получали новую подпитку. Казалось, еще немного — и дело дойдет до мечей.

— Превратили нас в шутов гороховых, — пробурчал княжич Стоян Рязанский, ковыряя вилкой гарнир. — Прыгаем тут как мартышки на потеху черни!

— Терпи, — ответил ему Горан Переяславский. — Две недели позора — и мы свободны. Вернемся домой героями!

— Героями цирка! — фыркнул Любим Суздальский.

— Забава, мне кажется несправедливым, что в женихи тебе выбрали старика Богуславского, — перевел тему Стоян, плотоядно глядя на княжну. Его маслянистые глаза скользили по ее фигуре так, словно он мысленно раздевал девчонку. — Он дряхл, уродлив и был трижды женат. А я молод и красив как апостол Единого! Может, ты передумаешь, а? И променяешь его на меня?

Стоян был высок, широкоплеч, с правильными чертами лица и копной густых темных волос. Объективно — красавец. Но что-то в нем вызывало инстинктивное отторжение даже для меня. Он смотрел на женщин как на добычу, как на трофеи для охотничьей коллекции.

Забава молчала, глядя сквозь парня. После окончания Игр она очень изменилась — стала молчаливой и замкнутой, словно погасла изнутри. От былой веселости и задора не осталось и следа. Ее словно подменили — или что-то сломалось внутри, погасив искру жизни.

Если бы не рассказы о ней Кудского, я подумал бы, что княжна в трауре из-за его смерти. Но Всеслав говорил о ней совсем иначе — как о яркой, неугомонной, полной огня. Значит, его гибель все же надломила ее.

— Стоян, если ты не прекратишь подкатывать ко мне свои яйца, я отрежу их на первом же представлении! — гневно сказала она, направив на него нож. Лезвие блеснуло в свете люстры, и в глазах Забавы вспыхнул опасный огонек — тот самый, который я видел на Полигоне в глазах бойцов перед схваткой. — Жаль, что не сделала этого два года назад, когда ты полез ко мне…

Ее голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. За этой угрозой стояла история — судя по всему, неприятная. Стоян побледнел, но попытался скрыть замешательство за нагловатой ухмылкой.

— Ну, хватит, хватит, ребята! — воскликнул сидящий рядом со Стояном Горан Переяславский и поднял вверх руки в знак примирения. Он был миротворцем по натуре — всегда старался сгладить углы, погасить конфликты прежде, чем они перерастут во что-то серьезное. — Стоян будет умницей — щедрый Единый одарил его сразу двумя руками и сохранил их для него на Играх…

— Завали хлебало! — перебил его Стоян, стукнув пустым стаканом по столу. — Не то я изувечу тебя, как мой дед — твоего!

Он закатал рукав и продемонстрировал шесть рун, мерцающих на тонком, жилистом запястье. Золотое свечение пульсировало в такт его учащенному сердцебиению. Это была прямая демонстрация силы. Горан не остался в долгу и с улыбкой показал свои шесть рун. Его улыбка была спокойной, даже ленивой — мол, я тоже кое-чего стою, так что не стоит горячиться.

— Вы бы еще удами померялись, — фыркнула Ольга Смоленская, закатив глаза. Она сидела в стороне, наблюдая за перепалкой с выражением брезгливой скуки на красивом лице. — Вывалили бы на стол и сравнили!

— Можем продемонстрировать персонально тебе! — Стоян осклабился, обнажив ровные белые зубы. — Оба! В твоем номере! А завтра утром объявишь победителя!

— Друг другу демонстрируйте! — сказала Ольга и скривилась, словно надкусила лимон. — Судя по вашему поведению, там смотреть не на что — детство в задницах играет…

Я сидел молча, наблюдая за этим балаганом со стороны. Девять рун на моем запястье давали мне преимущество перед любым из присутствующих, но я не собирался демонстрировать силу без необходимости. А мальчишеские игры вызывали у меня лишь усмешку, хотя до Игр я тоже их не чурался.

— Пойдем отсюда? — прошептала Забава, тронув мой локоть. Ее пальцы были холодными, почти ледяными. — Не могу больше слушать этих напыщенных павлинов!

Я посмотрел в ее глаза — серые, усталые, с тенями под ними, выдающими бессонные ночи. В этих глазах не было прежнего огня, прежней искры. Только боль и опустошение.

— Хорошего вечера! — пожелал я, поднявшись со своего места. — Забава, разреши тебя проводить?

— С удовольствием! — ответила Полоцкая, тоже поднимаясь. — Я как