Шайтан Иван 11 - Эдуард Тен

в глубине дома, Анвар снова опустился на подушки. Откинулся на них, запрокинув голову, и закрыл глаза. За окном, где-то вдалеке, муэдзин затянул вечернюю молитву — тягуче, печально, красиво. Голос плыл над крышами Александрии, смешиваясь с запахами моря, пряностей и нагретой за день пыли.

— Пять тысяч лир, — пробормотал Анвар одними губами. — Пятая часть прибыли.

Он открыл глаза и уставился в потёртый потолок, где танцевали тени закатного солнца. Англичане и французы, которые душат местных торговцев. Которые не доплачивают, обманывают, подменяют товар, а потом ещё и кричат, что это их обманули.

— Интересно, — подумал Анвар, — знал ли об этом Пётр Алексеевич?

Он усмехнулся, вспомнив долгие разговоры с этим странным человеком. Они сидели вот так же, пили чай, и Пётр Алексеевич говорил: «Анвар, запомни: в этом мире всё повторяется. Люди, обстоятельства, ошибки. Ты должен быть готов ко всему. Даже к тому, что кажется невозможным». Они разбирали разные варианты — и про давление европейцев, и про обманутых купцов, про возможное давление бандитов и воров из чиновников. Про то, как в такой ситуации не просто выжить, но и усилиться. Некоторые моменты не очень нравились Анвару, но, сейчас, он смотрел на них уже иначе. Анвар усмехнулся, потянулся к остывшему стакану и сделал глоток. Чай был терпким, чуть горьковатым — таким, как он любил.

За окнами уже сгущались сумерки, когда в дверях возникла знакомая фигура. Карим замер на пороге в глубоком поклоне, сложив руки на груди, и лишь тень от масляной лампы дрожала на его почтительном лице.

— Разрешите, господин? — голос его звучал приглушённо, как и подобает при входе к хозяину.

Анвар отставил стакан с остывшим чаем и жестом указал на подушки напротив:

— Проходи, Карим, присаживайся. Ты с рынка?

Карим бесшумно скользнул внутрь, но прежде чем сесть, снова склонил голову:

— Благодарю вас, господин. — Он опустился на подушки, но держался на самом краю, всем своим видом показывая почтение. — Разрешите доложить о торговле?

Анвар кивнул, откидываясь на подушки и приготовившись слушать. Карим заговорил с той деловитой обстоятельностью, которая так нравилась Анвару в этом молодом помощнике:

— Товары, что привезли с вашим человеком, продаются превосходно. Сельский инструмент — просто золото. Люди смотрят, пробуют, и глаза горят. Такого качества здесь давно не видели. Почти всё разобрали за первую неделю, а теперь уже и заказы оставляют. Особенно косы, лопаты и лемеха для плугов.

Он улыбнулся, и улыбка эта осветила его обычно серьёзное лицо:

— Про самовары и говорить нечего, господин. Раскупили за шесть дней. Как только слух пошёл, кто привёз и где торгуют — народ повалил толпой. Вчера двое почтенных купцов едва не подрались прямо у лавки за последний большой самовар. — Карим покачал головой, вспоминая эту сцену. — Пришлось Третьяку их разнимать и чаем поить, чтобы успокоились.

— Третьяк, значит, справляется? — с интересом спросил Анвар.

— О, господин, это настоящий купец, хоть и русский. Торгует так, словно всю жизнь на восточном базаре торговал. И хитрый, и обходительный, и цену держать умеет. Люди к нему тянутся. — Карим помолчал, потом добавил: — Людей, что приехали с вашим человеком, я переодел в местную одежду и разместил в соседнем доме, как вы велели. Никто лишнего не видит и не спрашивает.

Он потянулся к поясу и извлёк объёмистую тетрадь в потёртом кожаном переплёте, бережно положил её перед Анваром на низкий столик:

— Здесь все доходы и расходы за неделю. Каждая пиастра записана, господин. Третьяк помогал счета вести, у него к этому сноровка.

Анвар взял тетрадь, пролистал несколько страниц, вглядываясь в аккуратные строки цифр, и довольно кивнул. Потом поднял глаза на Карима, всё ещё сидящего на краю подушек в напряжённом ожидании оценки.

— Молодец, Карим, — произнёс Анвар с той теплотой в голосе, которую позволял себе лишь с самыми преданными людьми. — Я доволен тобой. Очень доволен.

Он опустил руку в кошель на поясе и выложил на стол три серебряные монеты. Они мягко звякнули о полированное дерево, тускло блеснув в свете лампы.

— Возьми. Это тебе за труды.

Карим посмотрел на серебро, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благоговение. Он не сразу взял монеты, сначала прижал руку к сердцу и склонился в глубоком поклоне:

— Благодарю вас, господин. Да умножит Аллах ваше богатство.

Он аккуратно собрал монеты и спрятал их за пазуху, но с места не поднялся. Сидел, перебирая пальцами край одежды, и на лице его явственно читалась борьба — сказать или не сказать?

Анвар заметил эту перемену.

— Что-то ещё, Карим? Говори.

Карим поднял глаза, и в них Анвар увидел тень того самого испуга, который так хорошо научился распознавать у людей на восточных базарах.

— Господин… — голос его дрогнул. — Есть неприятная новость. Сегодня в лавку, которую мы купили у вдовы, приходил человек. Аскар.

Он произнёс это имя с такой осторожностью, словно боялся обжечься.

— Аскар? — переспросил Анвар спокойно. — И кто он?

Карим понизил голос до шёпота, хотя в комнате никого, кроме них, не было:

— Это голос Барака. Ночного хозяина большого рынка.

— Голос? — Анвар поднял бровь. — Поясни.

— Барак, господин… — Карим облизнул пересохшие губы. — Он невидимый хозяин. Тот, кому платят все, кто торгует на большом базаре. Не только мелкие лавочники — даже богатые купцы, даже те, у кого караваны, даже… — он запнулся, — даже те, у кого связи с властями. Все платят Бараку. А если кто отказывается…

Он не договорил, но взгляд его сказал всё.

— Долго не живут, — закончил за него Анвар. — Или сильно страдают и разоряются.

Карим часто закивал:

— Да, господин. Именно так. Все бандиты в городе, все воры — они под его рукой. Если Бараку кто неугоден, тому ни один грузчик не возьмётся товар разгружать, ни один сторож не будет лавку охранять. А ночью могут и поджечь, и порезать. Полиция смотрит сквозь пальцы — им тоже Барак платит.

Он замолчал, переводя дух, и с тревогой посмотрел на Анвара.

— Аскар сказал что-то? — голос Анвара оставался ровным, лишь пальцы чуть заметно поглаживали край тетради.

— Сказал, что Барак знает о нас. Что новый человек открыл лавку на его земле и ещё не засвидетельствовал почтение. — Карим сглотнул. — Он дал три дня, господин. Три дня, чтобы вы