Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

— Слышал план?

— Слышал.

— Вопросы есть?

Он помолчал, глядя не на меня, а куда-то в стену за моим плечом.

— Да нет, просто… Мы тут бегаем, молчим, делаем что скажут, а сто золотых уходят бабе, которую лично я даже в глаза не видел. — Единственная рука сжалась в кулак на колене. — Мой брат за это дело жизнь положил. Я руку оставил. Кузьмич до сих пор дышать нормально не может, но пока что получаем только «ждите». А где наша награда? Где плата за информацию? Или мне стоит пойти к кому-нибудь ещё?

Степан резко повернулся к нему.

— Язык попридержи, малой…

— Пусть говорит, — я остановил Степана коротким жестом.

Дар рисовал над головой Хрусталёва знакомую картину: пустота схлынула до сорока процентов, а её место заняла мутная, рваная злость. Не на меня, а на всё разом — на мир, в котором старший брат мёртв, рука отрублена, а двадцатилетний калека сидит в чужих банях и смотрит, как деньги, которых хватило бы на несколько месяцев неплохой жизни, уходят незнакомой женщине. Впрочем, злость была лучше пустоты. Злость означала, что внутри ещё кто-то шевелится.

— Хрусталёв. Эти деньги — не подарок семье Рябого. Это вложение, которое многократно вернётся, когда складчина заработает и начнёт приносить настоящие деньги. Твоя доля от Сердца при этом не уменьшится ни на медяк. Одно с другим никак не связано.

Он молчал, но кулак на колене чуть разжался.

— Э, братан, — Сизый вдруг перестал возиться с перьями и уставился на Хрусталёва жёлтыми немигающими глазами. — Ты чё, вообще тупой? Тебе человек объясняет нормально, а ты сидишь, рожу кривишь, как будто тебе кто-то должен. Тебя подобрали, подлечили, крышу дали, а ты ещё и быкуешь в ответ? Где благодарность?

Хрусталёв медленно повернулся в его сторону.

— А ты заткнись, курица. Тебя вообще не спрашивали.

Перья на загривке Сизого встали дыбом.

— Чё ты сказал⁈ Курица⁈ Да я тебя, однорукий…

— Хватит, — сказал я негромко, но таким тоном, от которого Сизый осёкся на полуслове, а Хрусталёв отвернулся обратно к стене. — Сизый, сел и закрыл клюв.

Сизый плюхнулся на корточки, бормоча что-то про «я покажу ему курицу, он у меня сам как петух запоёт».

Я же вылез из бассейна, обернул полотенце вокруг пояса и подошёл к Хрусталёву. Не сел рядом, не присел на корточки, а остался стоять, глядя на него сверху вниз.

— А теперь послушай меня внимательно, Хрусталёв, потому что я скажу это один раз. Тебя в Мёртвые земли никто силком не тащил. Ты пошёл сам, за деньгами, и знал, что можешь оттуда не вернуться. В итоге тебе не повезло. Бывает. Мир вообще очень жёсткое и несправедливое место. Теперь дальше. Я тебе ничего не должен, но почему-то именно я оплатил лечение тебе и остальным из собственного кармана. Мог забрать информацию о Сердце и дать вам спокойно подохнуть, но я этого не сделал. А теперь ты сидишь передо мной и ноешь, как я с тобой несправедлив? Серьезно?

Он открыл рот, но я не дал ему ничего сказать.

— Если мы действительно найдем Сердце Бездны, то ты обязательно получишь свою долю. Честную долю, как и все остальные. После этого можешь идти на все четыре стороны, я тебя не держу. Страховки — это отдельное дело, выгодное для всех, включая тебя. Но если тебя всё это не устраивает, дверь открыта. Иди.

Я выдержал паузу и добавил тише, но так, чтобы каждый в комнате слышал мои слова:

— Только подумай хорошо, прежде чем пойдёшь рассказывать кому-нибудь про найденный кристалл. Те люди, которым ты расскажешь, не станут платить тебе долю, нет… скорее, они уберут тебя, чтобы ты не проболтался ещё кому-нибудь. А заодно уберут Степана, Митяя и Кузьмича, потому что свидетели никому не нужны. Подумай, готов ли ты подставить своих людей или всё-таки стоит набраться немного терпения?

В комнате повисла тишина, густая, как пар под потолком. Хрусталёв сидел неподвижно, глядя в пол, и молча переваривал услышанное.

— Я никому ничего не говорил, — выдавил он глухо.

— Знаю. И хочу, чтобы так и оставалось.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом Сизый, который всё это время сидел на корточках у стены и с удвоенной яростью приглаживал перья, попытался встать, зацепился ногой за край скамьи, дёрнулся, врезался плечом в полку, с которой посыпались мыльные бруски, один из которых угодил ему прямо в темечко, от чего он взмахнул крыльями, как ветряная мельница, задел деревянный ковш, тот слетел со скамьи, перевернулся в воздухе и приземлился аккурат на колени Хрусталёву, окатив его с головы до ног тёплой мыльной водой.

Секунду все молчали. Потом Степан не выдержал и захохотал, гулко, от живота, тут же схватившись за больную ногу, что сделало ситуацию ещё смешнее. Митяй открыл единственный глаз, оценил картину и расплылся в ухмылке, а Кузьмич затрясся в беззвучном смехе, который тут же перешёл в кашель, но лицо у него при этом было такое довольное, что и кашель казался весёлым.

Хрусталёв же сидел с мокрым лицом и пеной, стекающей с волос на нос, и выглядел настолько ошарашенно, что даже я с трудом удержал лицо.

Сизый, надо отдать ему должное, был неотразим в своей нелепости. Стоял посреди рассыпанного мыла, с перьями дыбом, в позе существа, которому мироздание нанесло глубочайшее личное оскорбление, и совершенно искренне не понимал, почему все смеются.

— Это вообще не я! — заявил он с праведным возмущением. — Это ваши скамейки кривые! И мыло скользкое! И вообще, кто ставит ковш на самый край⁈ Это ж небезопасно!

Даже Марек засмеялся, тихо, себе в кулак, но засмеялся. Напряжение, которое секунду назад можно было резать ножом, растворилось в воздухе вместе с паром.

Хрусталёв стёр пену с лица единственной рукой, посмотрел на Сизого и вдруг выдохнул с чем-то похожим на усмешку:

— Ну ты и курица…

Хрусталёв вытер ладонь о штанину и покачал головой. Злость в показателях дара просела, уступив место легкому веселью.

Ладно, с этим пока разобрались, теперь следующий вопрос. Я перевёл взгляд на Марека.

— Что там насчёт грота?

Марек кивнул и отлепился от стены.

— От Сечи до гротов четыре часа по восточной тропе, потом еще два в гору. Тропа размыта, но проходима. Встретили две группы ходоков: одна возвращалась с южных руин, что за третьим порогом, вторая