Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

брошенными замечаниями на ее счет, шутливый характер последних выше моего понимания, я начал все больше склоняться к мнению, что вскоре моя сила утратит всякую практическую полезность. Страх быть обнаруженным не позволит мне ее применять. Я буду вынужден уничтожить блокнот, продать сейф, столь долго хранивший его секрет, и даже – по возможности – никогда впредь не думать о силе. Ведь вполне может статься, что подобные мысли сами по себе уже способны порождать опасную ауру.

Жестокая необходимость оставить силу – именно в тот момент, когда я только-только начинаю в полной мере осознавать представляемые ею возможности, – явилась жесточайшим ударом судьбы. По причинам, все еще сокрытым, мне было дано отодвинуть – пусть и немного – завесу, отделяющую наш до отвращения знакомый мир повседневных банальностей от мира внутреннего, неподвластного времени и законам природы. Так неужели сила и порожденное ею прозрение исчезнут навеки?

С этим мучительным вопросом в голове я открыл сейф в последний раз. Мой блокнот, где почти не осталось чистого места, содержал на своих страницах едва ли не самый удивительный – пусть и неопубликованный – текст в истории словесности. Вот уж где воистину было установлено главенство пера над мечом!

В момент одинокого наслаждения этой мыслью меня внезапно посетило ослепительное озарение. Я придумал оригинальнейший, а вместе с тем и предельно простой способ сохранить силу в ее самой безличной и убийственной форме, способ, не связанный с необходимостью прибегать к ней раз за разом, перечисляя имена все новых и новых жертв.

Вот в чем заключался мой замысел. Я напишу и непременно опубликую простой по языку, явно вымышленный рассказ, где с предельной откровенностью поведаю читателю обстоятельства проявления силы и весь ход дальнейших событий, методично перечислю имена жертв, образ их смерти, постепенное заполнение блокнота и серию проведенных мной опытов. Все это будет изложено с предельной откровенностью, без малейшей утайки. Далее я сообщу о своем решении отказаться от силы и опубликовать подробный, беспристрастный отчет о связанных с ней событиях.

В полном соответствии с этим замыслом рассказ был написан и попал на страницы широко известного журнала.

Вы удивлены? Ничего удивительного – будь все именно так, я бы попросту подписал себе смертный приговор, отправившись прямиком на виселицу. Но я забыл упомянуть об одном элементе рассказа – о неожиданной развязке, этаком сюрпризе напоследок, заключительном витке сюжета. Как и положено любому пристойному повествованию, мой рассказ под конец тоже встает на дыбы – с яростью, способной сбить нашу планету с предначертанного издревле пути. Для чего, к слову сказать, он и был написан.

Ибо этот рассказ содержит в себе мое последнее задание неведомой силе, последний смертный приговор, выносимый не мне, но мною.

Кому? Да кому же еще, если не читателю! Да, – согласитесь вы, – весьма оригинально. До той поры, пока все экземпляры журнала не исчезнут из обращения – тираж и близость к предполагаемым жертвам небывалого мора позволяют надеяться, что на это потребуется значительное количество времени, – сила будет неустанно сеять смерть и опустошение. И только автор рассказа может ничего не бояться, ибо ни один суд не примет во внимание информацию, полученную свидетелями понаслышке, – а кто, скажите на милость, сможет выступить с показаниями, основанными на личном опыте?

– Но где же напечатан этот рассказ? – спросите вы, опасаясь случайно купить этот журнал и прочесть его.

Я отвечу: здесь! Это именно тот рассказ, что лежит перед вами. Наслаждайтесь им напоследок, его конец – ваш конец. Сейчас, когда вы читаете эти заключительные строки, на вас внезапно нахлынули ужас и отвращение, мгновение спустя вас охватывает слепая, животная паника. Ваше сердце болезненно сжимается, пульс слабеет… мысли туманятся… вы чувствуете, как из вас вытекает жизнь… Вы тонете, исчезаете, еще несколько секунд, и вы сольетесь с вечностью… три… два… один…

Все!

Ноль.

1959

Now: Zero. Первая публикация в журнале Science Fantasy, декабрь 1959.

Перевод М. Пчелинцева

Чистильщик звука

1

К полуночи голова у мадам Джоконды разболелась сильнее. Весь день ветхие стены и потолок павильона звукозаписи содрогались от нескончаемого грохота дорожного трафика. Зависшая в пятидесяти футах над крышей студии эстакада усиливала бешеную, маниакальную какофонию сталкивающихся гудков, визжащих покрышек, рвущих слух тормозов и воющих моторов. Она громыхала по пустым коридорам и лестничным пролетам до звуковой студии на третьем этаже, заливая высушенный воздух гудящей свинцовой тяжестью.

Звуки эти, изнуряющие, но, по крайней мере, безликие мадам Джоконда еще переносила. Однако в сумерках, когда эстакада затихала, их перекрывали загадочные хлопки ее фантомов, призрачные, непонятно откуда исходящие аплодисменты, незримым шорохом падающие на сцену из окружающей темноты. Начиналось с разрозненных хлопков с первых рядов, потом распространялось на весь зал, переходя в бурную овацию, в которой она вдруг различала нотку сарказма, насмешливый выкрик, копьем боли пронзавший лоб; затем следовал шквал неодобрительного фырканья и свиста, заполнявший истерзанный воздух, загонявший ее на кушетку, где она и лежала беспомощно, задыхаясь, до полуночи, когда на сцену торопливо поднимался Мангон со своим соноваком.

Понимая ее состояние, Мангон в первую очередь очищал стены и потолок, убирая тяжелую, гнетущую подстилку транспортных шумов. Он осторожно водил длинным хоботом соновака по заднику сцены, старым щитам декораций, напоминавшим о ее прошлых ролях в Метрополитен-опере и ограждавшим теперь импровизированный дом мадам Джоконды. По огромной, просевшей византийской кровати («Отелло»), придвинутой к микрофонной стойке; громадным зеркалам с шелушащимся серебром («Орфей»), составленным в углу эстрады; печи («Трубадур»), водруженной на подиум программного директора; отделанным позолотой и набитым газетными и журнальными вырезками туалетному столику и гардеробу («Фигаро»). Мангон работал методично и аккуратно, длинными гребками вытягивая мертвую шелуху собравшихся за день звуков.

К тому времени, когда он закончил, воздух снова был чист и легок, обертоны усталости и раздражения рассеялись. И мадам Джоконда постепенно пришла в себя. Приподнявшись, она печально улыбнулась Мангону. Он ободряюще ухмыльнулся в ответ, поставил на печь чайник – приготовить русский чай, который по обыкновению подсластил фенобарбиталом[14], выключил соновак и жестом показал, что сейчас выйдет на минутку – очистить мусоросборник.

Внизу, в переулке за студией, Мангон подсоединил соновак к всасывающему коллектору звукоуборочного грузовичка. Вакуумный заборник высосал все за считаные секунды, но уборщик задержался еще на пару-тройку минут, поддерживая мадам Джоконду в убеждении, что призрачная публика реальна. Разумеется, в цилиндре никогда не было ничего, кроме обычного повседневного мусора – звуков хлопающей двери или упавшей где-то перегородки, свиста чайника, ворчания, а потом – жалобных стонов мадам Джоконды, когда приходили