Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

головные боли. Шумные, буйные аплодисменты, которые снесли бы крышу Мета, не говоря уже о маленькой звукостудии, глумливые смешки и гиканья, существовали лишь в ее воображении, были призраками из прошлого некогда великой примадонны, забытой публикой, удалившейся в мир фантазий и каждый вечер вызывавшей блаженный сон – полный зал и восторженные овации в Метрополитене, – сон, под давлением чувства вины, обиды и негодования превращавшийся к полуночи в кошмар фиаско и несостоятельности.

Почему она так изводила себя, сказать трудно, но кошмар, по крайней мере, удерживал мадам Джоконду по эту сторону здравомыслия, и Мангон, почитавший и любивший приму, не имел ни малейшего желания лишать ее иллюзий. Каждый вечер, закончив дневные дела, он ехал на своем звукоуборочном грузовичке из Вестсайда к заброшенной радиостанции под эстакадой в безлюдном конце Ф-стрит, притворялся, что убирает жилище мадам Джоконды на сцене Студии-2, готовил чай, слушал ее воспоминания и планы мести, дожидался, пока она уснет, и тихонько, на цыпочках, выходил – с кривой, но довольной улыбкой на юном лице.

Мангон посещал мадам Джоконду почти год, но так пока и не решил, какую роль в отношении нее играет. Странно, но хотя существование мира ее фантазий практически полностью зависело от него, никакого личного интереса или каких-либо чувств к самому Мангону она никогда не выказывала. Он считал, что такое безразличие есть всего лишь часть автократической натуры всемирно знаменитой исполнительницы, тем более ясно сознававшей свое место продолжательницы традиций: Мельба – Каллас – Джоконда. Служить ей было привилегией. Со временем, может быть, она и удостоит его тем или иным знаком благосклонности.

Без него ей пришлось бы худо. В последнее время головные боли усилились; аплодисменты, настаивала она, звучали неистовей, шиканье и свист – злобнее. Какой бы психический механизм ни генерировал эту вымышленную систему, Мангон понимал, что в конце концов она не сможет обходиться без него ни часа, что без его притворных зачисток ей не хватит сил противостоять учащающимся приливам кошмара и безумия. И может быть, когда иллюзия рассеется, он еще пожалеет о том, что помогал ей обманываться. Хотя, если все сложится удачно, не исключено, что она еще сумеет вернуться. Она поведала ему о своем плане, запутанной схеме с шантажом и подкупом, а Мангон, в частном порядке, надеялся запустить свой и с той же целью – возродить ее былую популярность. К этому времени мадам Джоконда, к несчастью, дошла до такого состояния, что спасти ее от катастрофы мог только успех.

Когда он вернулся, она сидела на огромной золоченой подушке; стоявшая у ножки софы лампа бросала полукруг света на щиты декораций, отделявшие звуковую студию от зрительного зала. Все они относились к ее последней роли в «Медиуме» и воссоздавали интерьер комнаты мошенницы-спиритуалистки, единственный внятный элемент в теперешнем мире мадам Джоконды. Окруженная фрагментами десятков ролей, она сама, казалось, состояла из нескольких отдельных личностей. Обладательница внушительной фигуры, с красивыми, четко очерченными плечами и объемной грудной клеткой, она имела крупное приятное лицо и роскошные иссиня-черные волосы – точный прототип классической дивы. Возраст ее приближался, должно быть, к пятидесяти, однако мягкая, нежная кожа и мелкие черты более подошли бы ребенку. Выдавали ее глаза. Большие, настороженные, подчеркнутые тушью, они смотрели на окружающий мир недоверчиво и злобно и сужались даже при приближении Мангона. В не самом лучшем состоянии были и зубы, указывавшие на пристрастие к табаку и дешевому кокаину. В состоянии волнения полные лиловые губы кривились от гнева, обнажая потемневшие зубы и мелькающий ядовитый язык, – ее рот в такие минуты напоминал преддверие ада. В общем, это была впечатляющая женщина.

Мангон принес чай, и мадам Джоконда подвинулась, освобождая ему место у ее ног, среди разбросанных по софе бус, разрозненных дневниковых страничек, гороскопов и адресных книг. Он сел, украдкой взглянув на часы – работа начиналась в половине десятого следующего утра и недосып плохо сказывался на его остром слухе, – и приготовился уделить ей полчаса.

Внезапно хозяйка вздрогнула, отпрянула и взволнованно махнула рукой, указывая на погруженную в тень оркестровую сцену.

– Они все еще хлопают! Ради бога, убери их – они сводят меня с ума! – пронзительно воскликнула она и театрально скрипнула зубами. – Ооох… вон там, быстрее!..

Мангон вскочил, быстро прошел к сцене и, сосредоточив внимание на рядах кресел и фанерных пюпитрах, прислушался. Все было чисто вплоть до самого порога, возле которого уже начали испускать едва улавливаемое эхо загнанные туда звуки. Он повернулся к угловым стенам и потолку. Напрягая слух, он услышал семь приглушенных касаний, глухих отзвуков собственных шагов по полу. Эхо стихло и пропало, сопровождаемое тихим, напоминающим радиопомехи шумом – последним всплеском гнева мадам Джоконды. Мангон уже почти различил отдельные слова, но тут их накрыло рефреном.

Мадам Джоконда все еще корчилась на диване, и Мангон, понимая, что успокоить ее будет непросто, спустился со сцены и прошел через зал к двери, где оставил свой соновак. Питающий провод остался в грузовике, но он был уверен, что мадам Джоконда ничего не заметит.

Пять минут Мангон усердно притворялся, что очищает оркестровую эстраду, потом отставил соновак и вернулся к дивану. Мадам Джоконда выглянула из-за подушки, внимательно прислушалась, медленно ворочая головой, и улыбнулась.

– Спасибо, Мангон, – проворковала она, задумчиво наблюдая за ним. – Ты снова спас меня от убийц. В последнее время они стали так хитры, что могут укрыться даже от тебя.

Последняя ремарка вызвала у Мангона печальную улыбку. Получалось, раньше он должной внимательности не проявлял, на что и не преминула указать мадам Джоконда.

Тем не менее ее благодарность была, похоже, искренней.

– Мангон, дорогой, – задумчиво сказала она, подкрашивая свои изумительные, зеленые, как у кобры, глаза перед зеркальцем огромной пудреницы, – что бы я без тебя делала? Как мне отблагодарить тебя за заботу обо мне? – Вопросы эти, какие бы зловещие нюансы ни заключались в них – распознав таковые, Мангон был бы глубоко шокирован, – оставались чисто риторическими; впрочем, и все разговоры обитательницы звукостудии и приходящего уборщика носили односторонний характер. Дело в том, что последний был нем. Нем с трех лет, когда мать, раздраженная криком ребенка, ударила его в горло, навсегда повредив голосовые связки. За все время их доверительных полуночных бесед Мангон не проронил ни единого слова.

Естественно, что именно немота отчасти объясняла, почему мадам Джоконда испытывала к нему особое влечение. В некотором смысле каждый из них потерял свой голос: он – по вине жестокой матери, она – из-за капризной и неверной публики. Это их и объединяло, давало общее ощущение несправедливости жизни, хотя Мангон,