Космонавт. Том 5 - Феликс Кресс

Он стоял в плаще, чуть сутулясь, с кривым намёком на улыбку, который у него заменял полноценную доброжелательность.

— Александр Арнольдович, — сказал я. — Какими судьбами?

— Теми самыми, — ответил он. — Есть пять минут?

— Для вас — да.

— Не ври, — поморщился он. — У тебя сейчас пять минут для всех одинаковые.

Я хмыкнул.

Отошли мы, как и в прошлый раз, туда, где меньше людей и меньше шансов, что чьи-нибудь уши внезапно окажутся длиннее положенного.

Против обыкновения Ершов закурил не сразу. Сначала просто посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, насколько я вообще сейчас в состоянии воспринимать что-то кроме слова «роддом».

— Ну как они? — спросил он.

— Живы. Полежат ещё. Но уже лучше.

Он кивнул.

— Это хорошо. Поздравляю тебя.

— Благодарю.

На этом обмен любезностями закончился, и он перешёл к настоящей причине, по которой решил пожаловать в Звёздный. Он сделал первую затяжку, выдохнул дым в сторону и заговорил:

— Подтвердилось. Версия с вредительством уже не версия. Подробности тебе знать пока не положено. И не потому, что я вредный. Просто там слишком много гнили полезло наружу. В том числе на высоких уровнях.

Я медленно выдохнул.

— Понял.

— Ничего ты ещё не понял, — покачал головой Ершов. — Но это и не требуется. От тебя сейчас нужно другое.

— Что именно?

— Ничего не болтать. Ни друзьям, ни жене, ни тем более в курилке после тренажёра.

— Я не курю.

— Не суть, ты понял, о чём я.

Я кивнул, а он снова затянулся.

— И ещё. То, что вы с Гагариным тогда сели, очень многим испортило настроение. Так что я бы на твоём месте пока не расслаблялся.

Я усмехнулся без веселья.

— Расслабишься тут.

— Тоже верно.

Мимо нас прошла группа людей, поэтому пришлось прервать нашу беседу.

— Что дальше? — спросил я, когда мы снова оказались одни.

— Дальше мы работаем, — сказал Ершов. — А ты тренируешься, ездишь в роддом и изображаешь из себя человека, которого волнуют только две вещи: жена с ребёнком и график подготовки.

— А меня, по-вашему, волнует что-то ещё?

Он покосился на меня.

— Тебя сейчас волнует слишком многое. И это видно.

Мы помолчали.

Потом он вдруг спросил:

— Имя выбрали?

Я аж не сразу понял, о чём он.

— Ещё не оформили.

— Я не про бумажку, — махнул он рукой. — Я про имя.

— Дмитрий, — ответил я после короткой паузы. — Скорее всего, Дмитрий.

Ершов с притворством вздохнул и покачал головой с видом великой скорби.

— Эх, а я надеялся на Александра.

Он отбросил окурок, растёр носком ботинка и уже совсем другим, деловым тоном сказал:

— Всё. Беги в свой роддом. А мне ещё есть чем заняться.

Я кивнул.

— Благодарю за новости.

— Рано благодарить пока, — пожал плечами Ершов. Потом помолчал и добавил: — Но за пацана рад. И за вас с женой. Будьте здоровы.

Сказав это, он ушёл, как уходил всегда: быстро, без прощальных жестов и без желания продолжать разговор дольше необходимого.

* * *

На выписку я пришёл раньше времени. С цветами, всё как положено. У входа толпились такие же мужья, как и я, которые ждали своих.

Когда Катю наконец вывели, я сначала увидел не её, а свёрток у неё на руках.

Белый. Слишком маленький.

Настолько маленький, что у меня внутри всё сжалось. Только потом уже разглядел саму Катю.

Она подошла ко мне и тихо сказала:

— Ну вот. Принимай.

И протянула мне сына.

Я подхватил его неуклюже, слишком осторожно, будто впервые. Сердце радостно застучало в ускоренном темпе.

Катя, конечно, сразу это заметила.

— Не бойся, — сказала она с еле заметной улыбкой. — Он не хрустальный.

— Я и не боюсь, — я оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. — Просто он такой кроха.

Она тихо рассмеялась.

Я снова посмотрел на свёрток в своих руках.

Из-под края одеяла торчал крошечный нос и сжатый кулачок. Всё остальное пока терялось в ткани, лентах и моём собственном ошалевшем состоянии.

— Привет, Димка, — сказал я едва слышно.

Формально на бумаге он ещё не был Дмитрием. До ЗАГСа мы доберёмся позже. Но в этот момент мне стало совершенно ясно, что передо мной именно Дмитрий Сергеевич и никак иначе.

Катя услышала, как я его назвал, и ничего не возразила. Ну да, это был один из первых вариантов, на которых мы с ней останавливались.

С появлением в доме Кати и Димки всё сразу стало другим. Квартира наполнилась жизнью и перестала быть квартирой двух взрослых людей. В нашу жизнь вошли осторожные шаги и шёпот, чтобы не разбудить сына, которого с трудом уложили спать.

Появилось больше вещей, которые нужно было помнить. Например, где кипячёная вода, где пелёнки, что уже выстирано, что ещё нет, когда кормили, когда спал, почему сейчас молчит и не слишком ли долго молчит.

Катя держалась хорошо, но я видел, как ей тяжело. Она ещё не успела толком оправиться, а уже жила в ритме ребёнка, который не интересуется ни временем суток, ни тем, сколько ты спала прошлой ночью.

Я старался помогать, насколько мог. И очень быстро понял, насколько смешно звучит эта фраза. Потому что «насколько мог» в моём случае означало: урывками, между подготовкой, выездами и занятиями. Если вообще бывал дома.

Но даже так я старался максимально включаться в домашние дела с каким-то жадным упрямством. После того разговора с Гагариным про наш профессиональный эгоизм, как я его про себя обозвал, я решил, что не хочу в этой жизни повторять ошибки прошлой. Поэтому вовлекался, как только мог.

Если была возможность — брал сына на руки или укачивал, чтобы Катя поспала хотя бы лишние полчаса. Или просто сидел рядом и смотрел, как Димка морщит нос во сне, будто уже сейчас чем-то недоволен.

И каждый раз, когда приходилось снова уходить, внутри неприятно тянуло. Не хотелось упустить что-то важное в его жизни. Каюсь, с дочкой я многое упустил и ещё больше не успел сделать, к сожалению.

Раньше дом был для меня местом, куда хотелось возвращаться. Теперь он стал ещё и местом, из которого тяжело уходить.

Весна и начало лета пролетели так быстро, что я не успел бы их толком разложить по неделям, даже если бы очень захотел.

Подготовка шла без поблажек. Дома подрастал потихоньку Димка. Катя к этому времени уже окрепла после родов и пришла в свою прежнюю форму. И где-то рядом со всем этим шла подготовка к запуску беспилотного аппарата на Луну.

Это был важный для нашего дела шаг. О нём говорили буквально везде: в коридорах, шептались на выездах, упоминали вполголоса,