Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

В конце коридора — двойные дубовые двери с резными гербами, перед ними — небольшая приёмная, обитая малиновым бархатом. На стене приёмной, прямо над креслом секретаря, в массивной раме красного дерева — портрет царской четы. Николай II, в полковничьем мундире, с небольшой бородкой, строго смотрит куда-то в сторону. Александра Фёдоровна рядом — с холодным, безупречным лицом. За ними, на заднем плане, виден эскиз Петропавловской крепости.

Кабинет генерал-губернатора Москвы.

Из-за тяжёлых дубовых дверей бил «Максим».

Так-так-так-так-так.

Прицельно, вбок, в окно. Тот самый пулемёт, который давил жандармов в «гуляй-городе» и в доме напротив.

Я дал знак остановиться. Фельдфебель кивнул, солдаты прижались к стенам приёмной — один слева, другой справа. Я аккуратно подкрался к дверям. Створки были массивные, с бронзовыми ручками в виде львиных голов.

В этот самый момент одна из створок дрогнула. Приоткрылась на ладонь. Выглянуло чумазое лицо гвардейца — без фуражки, с растрёпанными русыми волосами, — и глаза его округлились. Он увидел нас.

Створка захлопнулась мгновенно. Я услышал — отчётливо, через дверь, — как он крикнул внутри кабинета:

— Сергей Александрович, они уже здесь! В приёмной!

Потом — скрежет. Глухой скрежет металла о паркет. Чьи-то матерные голоса:

— Тащи его к дверям! К дверям, я сказал!

— Да подожди ты, тренога застряла, зацепило!

— Тяни, тяни, быстрее!

Они тащили «Максим» к дверям. Собирались открыть и садануть прямо по приёмной, чтобы смести нас одной очередью.

— Ваше сиятельство, — шёпотом спросил Гришин, побелев. — Что делать? Отступаем? Нас тут всех покрошат из пулемёта. Тут же коридор прямой, укрытий нет. Прошьют в секунду.

Я посмотрел на него.

— Фельдфебель, я слова «отступаем» не знаю. Его нет в моём лексиконе.

Я вытащил из-за пояса последнюю шашку с коротким шнуром — буквально в ноготь длиной.

Спичка чиркнула о шершавую стену коридора. Огонёк на кончике шнура зашипел.

Я считал про себя. Раз. Два.

Ровно в момент, когда дверь кабинета распахнулась — широко, полностью, — я швырнул шашку в открывшийся проём. Шашка пролетела через дверной проём по низкой дуге и ударилась о ножку пулемётного станка.

— Ложись!!!

Мы упали плашмя, закрыв головы руками. Я успел увидеть только один кадр: за дверью, в трёх метрах, в облаке клубящегося дыма — бородатое лицо офицера с раскрытым ртом, в глазах — понимание. Он всё понял за эту долю секунды.

ГРРРОХ!

Второй раз за полчаса мир оглох. На сей раз — по-настоящему, до звёздочек перед глазами, до горячего свиста в ушах, до кислого вкуса крови в горле. Взрывная волна выбила из приёмной всё стекло, что было в оконных рамах, сорвала со стен портрет Александры Фёдоровны — он с грохотом упал на паркет и раскололся надвое, — и приложила меня лицом об ковёр.

Я поднялся на четвереньки, кашляя. Лёгкие были забиты гарью. Вокруг клубился серо-белый дым, сквозь который пробивались языки живого пламени — занялись портьеры в кабинете, вспыхнула обивка стен, задымился паркет.

— Вперёд, — просипел я. — В кабинет.

Ворвался первым. Наган в правой руке, в левой — платок ко рту, чтобы не задохнуться. Дым ел глаза, но сквозь него было видно достаточно.

Пулемёт — тот самый «Максим», — валялся на боку с погнутым стволом, тренога перекошена, кожух треснул, из пробоины вытекала на паркет вода. Рядом — трое тел в гвардейских мундирах. У одного — вместо лица сплошное красное месиво, у другого — оторвана кисть правой руки, и он лежит, уставившись в потолок открытыми, ничего не видящими глазами. Третий — в дальнем углу, у окна, — лежит изломанный, как сломанная кукла: видимо, его отбросило волной через всю комнату.

А четвёртый был у самого стола.

Живой. Ещё живой.

Он лежал на спине, возле массивного письменного стола красного дерева, на который упал сорванный взрывом подсвечник. Мундир его был разорван на животе — из распахнутой раны вываливались сизые, блестящие, ещё живые кишки. Он пытался — медленно, беспомощно, уже совсем без сил, — запихать их обратно руками. Но перевязанные руки слушались плохо. Меня поразили белые лайковые перчатки, теперь темно-красные.

Я сделал шаг вперёд. Сквозь дым, сквозь клубы пыли и копоти, я узнал его.

Холёное сухое лицо. Аккуратная бородка, слегка опалённая снизу. Голубой мундир с генерал-адъютантскими эполетами. Орден Андрея Первозванного…

Великий князь Сергей Александрович Романов.

Мой враг, который час назад стоял на крыльце и называл меня подонком и ничтожным авантюристом.

Он открыл глаза. Взгляд у него был мутный, уплывающий, но в нём ещё теплилось сознание.

— Гришин! — крикнул я. — Туши, туши огонь! Срывай портьеры! Быстрее, иначе нас всех тут поджарит!

Солдаты начали сбивать огонь шинелями. Я бросился к князю, ухватил его за плечи мундира — скользко, всё в крови, руки не держат, — и потащил по полу к дверям. Он застонал, глухо, сквозь зубы. Голова моталась по паркету.

— Будь ты проклят… — прохрипел он. — Антихрист!.

— Молчите, — рявкнул я, волоча его через порог в приёмную. — Сейчас позову доктора…

— Лиза… где Лиза?.. — он кашлянул, и изо рта пошла пена с кровью. —

— В безопасности.

— Она… она любит тебя? Мне доклад…ой, боже, как больно… о письмах…

Я не ответил. Уже в 4 руки мы вытащили его в приёмную, подальше от огня. Я уложил его на ковёр, кишки вываливались наружу — сизые, блестящие, отвратительно живые. Их было слишком много, и ни один хирург мира, ни английский, ни немецкий, их уже обратно не уложит.

— Будь… проклят… — прошептал Сергей Александрович. Его глаза начинали заволакиваться плёнкой. — Ты и всё твоё… потомство… на семь колен…

— Ваше высочество, — сказал я тихо, нагнувшись к его уху, чтобы солдаты не слышали, — я не хотел этого. Клянусь, я делал всё, чтобы вы сдались. Я предлагал три раза. Жизнь, честь, суд. Вы сами выбрали этот путь. Не я.

— Ты… разрушил… империю…

— Империю разрушили вы, ваше высочество. Вместе с братьями.

Великий князь дёрнулся в последний раз — хотел ещё что-то сказать, — но изо рта хлынула уже не пена, а тёмная венозная кровь. Глаза закатились. Он обмяк. Один последний, тихий, свистящий выдох — и всё.

Глава 19

Огонь в кабинете уже трещал вовсю, Гришин с солдатами отчаянно пытался сбить пламя с портьер, которые горели как факелы. Дым полз по потолку приёмной плотным жирным облаком.