Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

Я выдохнул. Не понял в первый момент даже, что задержал дыхание.

— Значит, поживём ещё.

— Поясните, — попросил Зуев, хотя по глазам было видно — он уже сам пояснил себе.

— Если бы они ехали одним поездом, — медленно начал я, — это означало бы, что они спелись. Витте переметнулся обратно в их лагерь и Манифест отменят.

Мы помолчали. За дверью застрекотал телеграф. Заорал телефон, его кто-то поднял.

— Но раз они едут разными поездами, — продолжил я, — значит, согласия между ними нет. Я бы на вашем месте кинул все силы на то, чтобы узнать, не был ли Трепов в курсе заговора.

Зуев потёр лицо ладонями. Я видел, что у него тоже всё держится на одном только характере.

— Если хоть один, любой подпоручик даст на него показания, что да, был на встречах, участвовал — сразу арестовывайте обер-полицмейстера. Чтобы он был в кандалах к приезду царя.

— Вы хотите повысить ставки?

— Именно. Николай не любит решать. Если он сдаст Трепова, то все, мы победили. Манифест в силе, ответственное правительство, выборный Сенат и далее по списку.

— Зрите прямо в корень!

— И запросите Витте срочно по телеграфу. Подтверждение по Трепову. Прямой вопрос: согласны ли вы с распоряжением Его Императорского Величества о передаче следствия обер-полицмейстеру Москвы? Пошлите телеграмму немедленно — она догонит его на каком-нибудь полустанке. В Бологе, или Твери. Еще до приезда премьера будет известна его позиция.

— И?

— И если он ответит «согласен» — наши дела плохи. Тогда они с государем все-таки спелись, и Витте просто едет ставить точку. А если граф ответит «возражаю» или «прошу обождать до моего приезда» — значит, он играет свою партию. И тогда мы ещё поживём.

Зуев кивнул. Снял пенсне, потёр переносицу пальцами, надел обратно.

— Сделаю.

— И последнее. — Я тяжело сел на свободный стул, вытянул ноги. — К приезду государя — а он будет здесь часов через пятнадцать-семнадцать, не позже — мы обязаны иметь полные показания. Все, кто сдался в Чудовом монастыре. Все шестеро, что взяты здесь живыми. Все, кто причастен. Полные протоколы, по всей форме. Имена в столице. Связи в гвардии. Кто из петербургских знал. Кто давал деньги. Маршруты, явки, склады. Всё. К утру протокол должен быть таким, чтобы комар носу не подточил.

— Понимаю.

— Если будут запираться — выбивайте. — Я посмотрел Зуеву в глаза. — Жёстко. Сейчас не до тонкостей. Государь приедет, ему положим на стол стопку показаний с подписями и датами.

— Я понял, граф. — Зуев встал. — Идите ложитесь. Я распоряжусь.

— Куда ложиться?

— Тут, в части. На каланче, внизу. Там у пожарных — раньше была — комната отдыха ночной смены. Сейчас смена вся на пожаре, комната пустая. Койки, рукомойник, отхожее место. Я уже распорядился — постелили. Идите.

Я хотел возразить, но не нашёл сил даже на это.

* * *

Каланча гляделась изнутри как корабельная мачта, поставленная стоймя в кирпич: винтовая железная лестница, узкие пролёты, на каждой площадке — окошко, и в окошке — кусок города в синей мгле сумерек. Подниматься не пришлось — комната отдыха оказалась внизу. Низкий потолок с балками, четыре железные койки вдоль стен, сложенные на них серые шинельные одеяла. У окна — стол, на столе — медный чайник. В углу за фанерной перегородкой — рукомойник и нужник.

Пахло табаком и сапожной ваксой. Прямо как в армии, в казарме.

Я стащил сапоги — на это сил хватило в обрез. Поднёс к рукомойнику ладонь, плеснул в лицо. Вода была ледяная, с привкусом железа. Утёрся полотенцем — серым, грубым.

Сел на койку. Койка скрипнула.

И вот тут меня настигло.

Я лёг на спину. Закрыл глаза.

И сразу — лица.

Двое мертвых пулемётчиков, катящася по лестнице голова, великий князь у себя в кабинете с кишками наружу. Пироксилиновая шашка не оставляет места воображению.

И Лиза. Лицо Лизы, когда соскользнул угол ковра. Её расширенные зрачки. Тишина после оборвавшегося рыдания.

«Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь».

Я открыл глаза. Уставился в потолочную балку. Балка была старая, в чёрных трещинах, и в одной трещине жил паук — я видел тонкую серебристую нить, тянущуюся в угол.

Сон не шёл.

Шестьдесят с лишним.

Эта цифра всплыла откуда-то из-под кожи и засела между лопатками. Зуев сказал — больше шестидесяти жандармов и солдат погибло при штурме с нашей стороны. В полтора раза больше, чем заговорщиков. Шестьдесят человек, которых ещё утром можно было бы остановить на улице, спросить, который час, угостить папиросой. И они бы ответили. И прикурили. И пошли бы дальше. А вечером их положили рядами в коридоре резиденции и накрыли скатертями и коврами.

Что же будет, когда начнётся настоящая война?

А она начнётся. Русско-японская — вот-вот. Девятьсот четвёртый, девятьсот пятый. Потом четырнадцатый. Потом семнадцатый, и пошло-поехало.

И все эти войны для русского солдата начнутся одинаково: с того, что из десяти человек девять не умеют толком обращаться с оружием, которое им выдали. И из десяти офицеров девять никогда в жизни не видели, как штурмуют окопы. И это при условии, что мы успеем подготовится, не будет ни снарядного, ни патронного голода.

Я долго лежал и смотрел в балку.

Вот в чём странная, обидная штука. Там, в моей памяти из-за грани, у меня лежали обрывки прочитанного, услышанного, виденного — про две войны. Про ту, которую империя в итоге проиграет, не дойдя до Берлина — её прикончат не немцы, её прикончит собственный тыл. И про ту, которую другая, уже совсем другая Россия, через двадцать с лишним лет выиграет, дойдёт до Берлина — но какой ценой.

И самое смешное: солдат Первой войны воевал против той же самой немецкой армии — лучшей армии мира на тот момент — почти на равных. Лодзь, Брусиловский прорыв — там русские били немцев и австрийцев при примерном равенстве сил. А кое-где даже уступая в артиллерии. И умудрялись побеждать. Соотношение потерь — приблизительно один к одному с небольшим перекосом в пользу противника. По меркам мировых войн — почти прилично.

А потом — другая армия, советская, числом в три раза больше, с танками, которых у немцев не было и снилось, — и катастрофа сорок первого. Миллионы пленными за