Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла Рябушинская недурно. Но эта «замороженная» Елизавета Павловна нравилась мне куда меньше взбалмошной Лиззи, с которой я вчера попал в полицейский департамент.

В какой-то момент Рябушинская споткнулась, пальцы замерли над клавиатурой и вдруг мелодия сменилась — спокойную атмосферу гостиной взорвал тревожный ритм «Революционного этюда» Шопена.

— Лизавета! — закричал Павел Степанович, вскакивая с места. — Немедленно прекрати хулиганство!

Она лукаво посмотрела на меня, и тут же, невинно, на брата.

Рябушинская начинала мне нравиться. Если бы не этот революционный мусор в ее голове, он была бы вполне нормальной спутницей жизни. Кому-нибудь другому…

В мыслях я то и дело возвращался к Насте. Думал, каким будет разговор с ней, и не мог представить ничего, кроме холодной отстраненности с ее стороны. Но — поговорить надо будет.

Из гостиной переместились в столовую. Дед улучил минуту и шепнул:

— Ну, что я говорил? Любят Рябушинские пыль в глаза пустить.

Столовая оформлена так, что Государя Императора принять не стыдно. Стол накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью, свисавшей до самого пола. По центру стола располагались вазы с живыми цветами — красивые композиции из роз, лилий и еще каких-то, неизвестных мне бутонов. Я не силен в цветоводстве. Между ними вазы с фруктами, слава Богу, нашими — яблоки, груши. И тут же подсвечники, массивные. Серебряные. Свечи в них горели, хотя за окнами солнце, а под потолком люстра. Понимаю, что хотели создать камерную атмосферу, но зачем?..

Перед каждым гостем лежало по восемь приборов. Я мысленно поблагодарил Елену Ивановну Набокову за ее занятия со мной три года назад. Названия всех этих ложек-вилок-ножей я конечно, не помнил, но основное правило усвоил твердо: приборами пользуются от края ряда к тарелке. Вообще серебро в первую очередь было показателем статуса семьи. У Рукавишниковых стол сервирован серебром известной фабрики Хлебникова.

Обед длился долго, за столом просидели полтора часа. Но как это почти театральное «действо» отличалось от простоты, принятой в доме моего деда!

Слуги под руководством дворецкого сменяли тарелки, двигались безмолвно и бесшумно, подходили исключительно с правой стороны к гостям. Сначала подали холодные закуски.

Сегодня на столе Рябушинских были икра, балык, грибы и несколько сортов сыра. Первое блюдо сильно разочаровало деда — видел это по его лицу, когда он водил ложкой в прозрачном бульоне. После бульона с пирожками подали рыбу. Я мысленно выругался, потому что обращаться с тупым ножом для рыбы так толком и не научился. Третьей переменой было мясное филе, и несколько соусов в фарфоровых соусниках. После мяса — салат.

Кое-как досидел до десерта. Все это, конечно, красиво, торжественно, но я так и не смог принять все эти условности вокруг обычного приема пищи. Все острее хотелось в тайгу, в экспедицию и у костра из алюминиевой миски, и чтобы с дымком… Хотя… какой сейчас, к черту, алюминий?

Слуги убрали солонки, перечницы, смели крошки в специальные совки. На десерт принесли пирожные, расставили высокие хрустальные фужеры, разлили шампанское.

Обед обычно проходил в тишине, и сегодняшний был не исключением. Между переменами блюд дед и хозяин дома перекинулись парой слов, и все. Вернадский и Обручев, люди занятые, уже начали посматривать на часы. Степан Рябушинский, заметив это, понимающе кивнул Обручеву и, подождав, пока разольют шампанское, встал с фужером в руке.

— Господа! — торжественно произнес он. — Я рад приветствовать на этом небольшом дружеском обеде представителей наиболее прогрессивных деловых кругов и представителей нашей практической науки, — он поклонился Вернадскому и Обручеву. — Так же сообщаю, что наша встреча совпала с важным семейным поводом. Имею честь сообщить о предстоящей помолвке моей сестры Елизаветы Павловны и внука Ивана Васильевича Рукавишникова — Федора Владимировича!

Он поднял бокал на уровень лица, как бы отдавая салют, и выпил.

Дед спиртное не пил вообще, он только пригубил. Остальные тоже чисто символически, но вот Елизавета залпом выпила шампанское, и грохнула фужер об пол. Однако! Экспансивная девушка…

Степан после выходки сестры стал похож на грозовую тучу, лицо потемнело, брови сошлись в непрерывную прямую линию, взгляд метал молнии. Думал, сейчас разразится скандал, темперамент Рябушинских давно стал притчей во языцех и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Но нет — сдержался.

— Прошу пройти вас в кабинет, — сказал он почти спокойно. — Обсудим предстоящие дела, — и первым вышел из-за стола, игнорируя попытки сестры привлечь к себе внимание.

В кабинете Рябушинского все было так же богато, вычурно, и совершенно не располагало к деловому разговору. Здесь неплохо было бы посидеть с кальяном в глубоких креслах, поваляться на диванах с подушками разных размеров, или «зависнуть», пуская сигарный дым и рассматривая картины.

Но на большом письменном столе лежала развернутая карта и Рябушинский сразу подошел к