Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

дал осечку, — я ещё до переодевания подобрал с настила, обтёр о штанину и сунул за ремень: просохнет, вычищу, должен ожить. Так что у меня остались мой вальтер и мосинка. Вещмешок оттягивал плечо двумя маузеровскими затворами и мокрой телогрейкой, а в подсумке к мосинке лежала всего одна обойма. Меня подмывало взять трофейный карабин — к нему патронов навалом, — но я покрутил в руках родную трёхлинейку и оставил. Чужой прицел, балансировка, непривычный ход затвора — на войне это может стоить жизни. Своё роднее, мышечная память не подведёт, была бы пуля.

Петя получил немецкий нож. Я, если честно, думал, давать ли ему винтовку или нет, но после короткого разговора с Геной понял, что мальчишке винтовка не пригодится. Не сейчас. Он не готов.

Но самой главной добычей был бинокль унтера. На левом корпусе — чёткая гравировка: «Dienstglas 6×30». А чуть ниже — код производителя, выдавленный мелко, почти незаметно: «cag».

— Шесть крат, тридцать миллиметров, — пробормотал я, подкручивая центральный винт. Ход был тугой, но плавный, механизм не закис, не люфтил. — Как раз для тумана.

Приложил окуляры к глазам, поймал кусок гати впереди, и туман сразу стал не таким непроглядным. Проступили детали: гнилой край бревна, мох, прилипший к доскам, тёмная полоса воды у настила. Я медленно повёл биноклем влево, потом вправо — ничего, только ряска да камыши. Но теперь я мог видеть дальше, чем на пятьдесят шагов.

Мы собрали всё, что могло пригодиться. Гильзы, которые Сидоров и Ганна тщательно сгребли с настила, выкинули в топь, чтобы не оставлять следов. Тела немцев тоже столкнули в воду: если сюда нагрянет смена, пусть думают, что их товарищи просто исчезли. Пусть гадают. Сидоров растоптал тлеющий костёр, сбросив угли в жижу, а самые крупные пятна крови на досках мы замыли болотной водой и затоптали грязью. Идеально следы не скрыть, но, чтобы понять, что здесь был бой, смене придётся хорошенько присмотреться.

Когда закончили, я снова поднял бинокль. Прошёлся по кромке леса, по камышам, по дороге. Ничего.

— Идём, — выдохнул я. — Держимся вместе. Если услышите мотоцикл — сразу в камыши. Поняли?

Все кивнули. Даже Петя. Но вот только стоило нам пройти первые метров сто-сто пятьдесят, как мы услышали нарастающий гул мотоцикла. Близко…

Глава 14

Гул нарастал — близко, по гати, с той стороны, откуда мы только что ушли.

— В камыши! — выдохнул я. — Живо.

Повторять не пришлось. Группа повалилась в тростник, и я вместе со всеми сполз в холодную жижу, вжался лицом в стену камыша. Вода обхватила грудь, и тело тут же снова заколотило — адреналин боя выгорел, держать меня стало нечему. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали: в такой тишине стук слышно за десять шагов.

Мотор не пёр на нас. Он то взвывал, то падал до холостого, то снова взвывал. Фриц не гнался, а искал. Полз по настилу, останавливался, газовал, слушал.

Я лежал, не двигаясь, и считал про себя. Рядом затаила дыхание Даша, окаменел в тростнике Петя, прижимая мешок с Мурзиком. Только бы кот не подал голоса. Только бы.

Мотор смолк.

Тишина навалилась такая, что я слышал, как капает вода с листа камыша мне на затылок. И в этой тишине мешок у Пети дрогнул. Мурзику не понравилась холодная жижа, он завозился, набирая в грудь воздух для возмущённого «мяу». Я к нему не успевал. А Петя успел: вжал ладонь в горловину мешка, прямо коту на морду, придавил. Кот впился в руку когтями и зубами — я видел, как у мальчишки перекосило лицо, как на запястье выступили тёмные капли, — но он не охнул. Только зажмурился и держал, пока кот не сдался.

А потом — голоса. Немецкий говор, резкий, отрывистый. Я не разбирал слов целиком, но два выхватил: «искать» и злое, протяжное «найти».

Значит, дошли. Увидели застиранную кровь, перемешанную грязь — поняли, что здесь была бойня. Выстрелы тоже слышали, но «своя» смена не отзывалась — это их насторожило.

Я медленно выдохнул в ладонь. Собак у них вроде нет — иначе бы нас уже взяли. Но немец дотошный: по следам в грязи пойдёт, как по писаному. А наследили мы знатно. Одно спасало — не сразу они поймут, в какую сторону мы свернули с гати.

Назад нельзя — там они. Сидеть нельзя — околеем в воде. Оставалось одно: уходить, и быстро. Кто первый: они по нашему следу или мы — к спасительному лесу. Мы двинулись, углубляясь в болото.

Минут через тридцать сбоку подошёл Сидоров, матерясь сквозь зубы. Устал не меньше моего, но держался. Обогнал Дашу, притормозил, и в спину донеслось:

— Командир, ты сейчас сам ляжешь. Остынь, а?

Даша поддержала его:

— Это уже опасно, — она говорила шёпотом, но интонация была такая, словно она паниковала. — Стас, ты слышишь меня? Так нельзя!

«Понятно, что нельзя, — подумал я. — Выбора-то нет.»

Хотелось рявкнуть: идём дальше! Но из горла вырывался только хрип. Скулы сводило, ноги подкашивались, а в голове ворочалась глупая мысль — просто лечь.

И тут меня обогнала Ганна. Она видела, что я вот-вот рухну, и перехватила инициативу.

— Стас, я знаю дорогу, — бросила она. — Выйдем на сухой участок, подальше от чужих глаз!

— Куда…

— Там, сухой клин… за двумя берёзами, — бросила она, указывая куда-то вбок. — Я поведу! Там низина! Ветер с болота тянет — так что запах собьёт. И если немцы пойдут по нашему следу, то не найдут!

Я кивнул, хотя даже, не сразу понял о чём шла речь. Холод выбил всё, что только можно было.

— Даша… — выдавил я, чувствуя, что язык заплетается. — Если начнёт бить озноб — не дай мне уснуть! Сидоров… если я отключусь — оборона на тебе. Даша на тебе… лагерь.

Повернулся к Ганне и просипел:

— Веди.

Сидоров и Даша подхватили меня под руки, волоча вперёд, пока я ещё мог переставлять ноги.

Сухой клин оказался пятаком твёрдой земли посреди топи: две корявые берёзы, кусты ольхи, толстый слой старого мха.

Когда мы ввалились туда, я уже не мог идти. Сидоров с Дашей дотащили меня и опустили у ствола. Всё — тело перестало меня слушаться.

Я закрыл глаза и вдруг накатило дежавю. Точно так же во время своей войны, я сидел на промерзшей земле, прижимая к себе раненого бойца, понимая, что я не могу его спасти! Тогда, конечно, ситуация была другая, но беспомощности было тем же: ты делаешь всё, что можешь, и этого всё равно катастрофически мало.

«Только