Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.

И увидел тракт.

Он был забит. Не колонна — река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками — связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней — кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам — серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.

А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.

За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.

— Гена, — шепнул я, не отрываясь от бинокля. — Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.

Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание — становится коротким, рваным.

— Тут же даже разрыва нет, — наконец просипел он. — Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.

— Дождёшься, — отозвался я. — А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.

Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня — на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.

Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.

У меня по хребту прошёл холод. Если немец — нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши — то форма на мне куда хуже любого немца.

Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем — плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым — ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.

Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, — и в руках у него оказалась мосинка.

— Фриц! — прохрипел он своим. — Тут фриц!

Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.

Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение — и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут — это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.

Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант — автобронетанковые. На просвете — четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.

Кричать нельзя. Молчать — тоже как будто нельзя. И всё-таки я выдавил тихое, сквозь зубы:

— Свои! Не шумите!

Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.

И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.

Все застыли. Бритый — с занесённым ножом. Старшина — с пальцем на спуске. Я — на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора — и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.

Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.

— Стоять, — Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. — Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.

«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было — чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.

Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.

«Студент», — подумал я.

И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.

— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)

Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.

Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:

— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈

Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.

— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.

Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.

— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…

— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?

Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.

— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!

— Я свой, — повторил