Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

отдельными участками, их потом нужно будет собрать обратно в один рисунок, — ответила она. — А без маркеров это будет сложно. Когда начну сводить куски с разных экземпляров, все поедет.

Я кивнула. Это логичный момент, но далеко не все и не сразу понимают такие вещи. Княгиня говорила быстро, но не путалась, старательно пыталась донести до меня важность этого момента.

— Еще нужен одинаковый размер листов, — продолжила она. — И одинаковое положение севера. И нумерация: буква и число.

— Как на шахматной доске, — сказала я. — Е-два, Е-четыре.

Градова активно закивала. Я записала на отдельный лист все ее заметки и советы.

— В остальном, я полагаю, больше никаких трудностей возникнуть не должно, — подытожила княгиня.

— Ну и отлично. Тогда после твоего ухода я отправлю Пастухова, — сказала я, складывая свои записи вместе с рисунком Градовой. — Пусть передаст Вранову или Градскому, что все готово, и можно приходить за результатом.

Я уже сама не знала, кто из этих двоих безопаснее для моего дома: Вранов, который тут бывает чуть ли не каждый день, или Градский, который внезапно решил мне предложить прогулку.

— Тогда я пойду домой, — княгиня поднялась. — Пришли мне записку с намеком, что там твой генерал решит.

— Он не мой, — ответила я, а у самой кровь прилила к щекам.

— А жаль, — она пожала плечами. — Понимающие мужчины в этом мире, кажется, редкость.

Дуня появилась в дверях с капором и муфтой Градовой. Кормилица за сегодняшний день тоже устала от всех гостей, но княгиню все равно одевала бережно и с уважением.

— Ваши сани подать к крыльцу? — спросила кормилица.

— Не нужно. Они ждут за углом, — ответила Градова, поправляя ленты капора. — Я велела не подъезжать к самому дому, чтобы не привлекать внимание.

Дуня неодобрительно поджала губы.

— Благодарю вас, Варвара Федоровна, — сказала она уже у двери. — Надеюсь, еще увидимся.

— Я не сомневаюсь в этом, — я сделала реверанс. — Если не по делу, так по дружбе.

Дверь закрылась. В передней стало тихо. Мы с Дуней посмотрели друг на друга, потом на входную дверь, словно обе ждали, что вот-вот снова раздастся звонок колокольчика. Но он молчал. Неужели все?

— Дуня, позови Пастухова. Надо передать результат работ генералу.

Солдат явился быстро. Остановился у двери, стукнул каблуками и вытянулся во фрунт.

— Звали, Варвара Федоровна?

Я кивнула.

— Передайте, пожалуйста, поручику Градскому, что оговоренный результат получен. Он может прийти за ним.

— Слушаюсь.

Он снова стукнул каблуками и вышел.

Я вернулась к столу, села и попыталась хотя бы минуту ничего не делать. Просто сидеть. Дышать. Смотреть в одну точку.

Не вышло.

— Барышня, — осторожно сказала Дуня. — Вам бы отдохнуть.

— Непременно, — ответила я, решив не произносить вслух «на том свете». — Скажи Феньке накрыть обед в столовой.

Удивительно, что день закончился спокойно. Градский приехал около пяти, забрал работу Градовой и записи с ее предложениями. Между нами все еще висела неловкость, но у него хватало воспитания, чтобы сделать вид, что не было ничего особенного.

До конца дня я рассматривала те карты, которые мне принесла Анна Викторовна и накидываю варианты для Еремеева. После Арсеньевой, Ширяева, Дьяконова и прикрытия Градовой мне это казалось не работой, а самым настоящим отдыхом, которого у меня не было уже давно.

А утром мне в голову пришла внезапная идея. Если я дома не могу найти газеты — попробую найти на почте.

10.2

После того, как я накануне весь день только и занималась тем, что принимала гостей, провести утро нового дня вне дома мне показалось чуть ли не самой лучшей мыслью. Поэтому я быстро собралась, попросила Дуню не так сильно затянуть корсет и не слишком туго заплетать волосы.

Кормилица поправила мне манжеты и воротник, а потом приколола мне небольшую брошь.

— Папенька проснулся? — спросила я.

— Проснулся, — ответила Дуня. — Марфа говорит, с утра уже писать пытался, распоряжаться. Снова характер проявляет свой, прости, Господи.

Я не удержалась от улыбки. Значит, и правда выздоравливает. А мелкие указания его выполнять — только к лучшему

— И что же он требовал?

— Да кто ж скажет-то? По-немецки-то только вы читаете, мы-то с Марфой и знать не знаем, — ответила Дуня.

Что же, значит, я и узнаю. Заодно покажу ему столичные образцы от губернаторши, ему наверняка интересно будет.

Я позавтракала, сбегала в кабинет и пошла к Фридриху. В его комнате было свежо, светло и практически не было того унылого запаха болезни, что пугал больше всего. Марфа поднялась, поклонилась и вышла после моего кивка.

Фридрих лежал высоко на подушках. Он повернулся ко мне, и его взгляд сосредоточился на мне. Сложно сказать, что выражало его лицо, поскольку оно все еще не вернуло себе полноценную подвижность. Но то, как Фридрих на меня смотрел, заставляло мое сердце замирать.

— Доброе утро, — я села рядом и взяла его руку. — Я ненадолго. Хотела тебе показать, что мне вчера Анна Викторовна привезла. Смотри. Это из столицы.

Я развернула к нему афишу и самое удачное меню, которое я нашла. Фридрих заинтересованно нахмурился, присматриваясь к бумагам.

— Я решила попробовать взять их за основу для заказа Еремеева, — сказала я. — Представляешь, в Светлоярске будет все как в столице! Сейчас Матвею тоже покажу, пусть он подумает, как с нашими шрифтами это исполнить, и чего не хватает.

Фридрих перевел взгляд на меня и, кажется, улыбнулся уголком рта. Чуть шевельнул правой рукой, и я подала ему карандаш и бумагу. В этот раз он писал медленно, долго, время от времени задерживая дыхание, когда повернуть карандаш было особенно непросто.

Как обычно, писал по-немецки, но я автоматически перевела.

«Искорка».

Я резко выдохнула, почувствовав, как в груди словно что-то резко сжалось и к глазам резко подступили слезы. Это было не мое узнавание — Варино. Но такое острое, что сдержать эмоции было сложно.

Фридрих так называл Варю, когда та шкодила в детстве. Говорил, что искорка маленькая, да пламя от нее может разгореться большое.

Я подняла взгляд. Фридрих смотрел на меня слишком пристально, как будто искал в моей реакции что-то.

— Я постараюсь не сжечь Светлоярск, — произнесла я. — Но делу не дам затухнуть…

Он медленно кивнул, а