Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

* * *

Он постучал. Три раза, как всегда. За дверью послышались шаги. Быстрые, но осторожные — лестница в доме была крутая, ступени узкие, он помнил каждую. И помнил, как она спускается — левой рукой скользит по перилам, правой придерживает юбку. Ступени отзывались скриптом — одна, вторая, третья, пятая. Он стоял и слушал этот звук. В Льеже он постоянно вспоминал его. Не её лицо, не голос. Этот звук. Скрип ступеней.

Щёлкнул засов. Дверь распахнулась. Она стояла на пороге. Передник в муке, волосы растрёпаны, на щеке белое пятно. Грудь тяжело поднималась. Увидела его — и замерла.

— Бертран, — сказала она.

Он не успел ответить. Она шагнула к нему, обняла, вцепилась в камзол, уткнулась лицом в плечо. Он обнял её. Он стоял, чувствовал, как её пальцы сжимаются на его спине, и думал о том, что вернулся домой. Она отстранилась, взяла его за подбородок, повернула к свету. Провела ладонью по щеке, по щетине. Всмотрелась в глаза.

— Как ты зарос, — сказала она.

— Некогда было бриться.

Она улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда ёкало внутри. Она смотрела на него, и он видел, как она ищет то, что было в нём раньше, и не находит.

— Проходи, — сказала она.

В прихожей было сумеречно. Он повесил шляпу на крючок, снял камзол. Она закрыла дверь, задвинула засов.

В гостиной он остановился возле стола. На нём лежала раскрытая книга, рядом чашка с недопитым кофе. На подоконнике — банка с сушёной лавандой. Всё как прежде. Он подошёл к окну. Канал блестел, баржа тянулась к мосту, кричали чайки. Он смотрел на воду, и она казалась ему чужой. Слишком светлой. Слишком спокойной.

Он обернулся. Она стояла в дверях кухни и смотрела на него.

— Ты голодный? — спросила она.

— Да.

Она налила суп, поставила передо ним. Села напротив.

Бертран взял ложку. Она сидела, смотрела. Он ел, чувствовал её взгляд, и ему хотелось сказать ей что-то, объяснить, почему он такой. Но слов не было. Он поднял глаза, она отвела взгляд, посмотрела в окно. Он смотрел на её профиль, на руки, сложенные на столе. Доел, отодвинул тарелку. Она убрала посуду, поставила чайник. Вернулась, села рядом. Они сидели молча. Он смотрел на свои руки. Грязные ногти, потрескавшаяся кожа, шрам у большого пальца. Руки чужого человека. Она взяла его руку, положила себе на колено. Не говорила ничего. Чайник закипел. Она не двинулась. Потом встала, заварила кофе, принесла две кружки.

— Часы сегодня заводила? — спросил он.

— Забыла.

— Раньше не забывала.

— Раньше ты не возвращался через полгода.

Она встала, подошла к часам, завела их. Часы затикали. Она повернулась ко нему, но он смотрел в окно. Солнце садилось, вода темнела, фонари ещё не зажгли. Бертран смотрел на чёрную воду и думал о том, что не будет говорить ей ничего. Что он вернулся, но часть его осталась там. Что он не знает, пройдёт это или нет. Что он боится, что она ждала полгода, а вернулся чужой человек. Она села рядом, прижалась плечом. Он чувствовал тепло её тела. Так они сидели в темноте.

— Ты изменился, — сказала она.

— Знаю.

— Это пройдёт?

Бертран не ответил. Смотрел в окно, где зажигались фонари. Жёлтые огни отражались в чёрной воде.

— Я не знаю, — сказал он.

Она положила голову ему на плечо. Часы тикали. Он смотрел на канал и думал о том, что, это останется между ними навсегда, то, о чём он не может говорить.

* * *

Их новый дом стоял на Херенграхт, между мостами, с фасадом из тёмного кирпича. Шесть окон в ряд, высокая дверь, обитая железными полосами. Внутри — мраморный пол в прихожей, дубовая лестница с резными балясинами, камин из чёрного мрамора в гостиной. Бертран купил этот дом за двадцать три тысячи. Ремонт обошёлся ещё в семь. Теперь дом стоил все пятьдесят — подорожал, как и всё в Амстердаме, что не прибито гвоздями.

В спальне на втором этаже у стены стоял сундук. Дуб, окованный железом, два замка с немецкими клеймами. Ключи лежали в письменном столе. Бертран открывал сундук раз в месяц. Вставлял первый ключ — поворот, сухой щелчок. Второй — ещё один. Поднимал крышку. Внутри лежали семь кожаных мешков — три с серебром, четыре с золотом. Сверху, на самом верху, — два кошеля поменьше с дукатами, которые он не пересчитывал уже год. Он не трогал мешки. Только смотрел. Потом закрывал крышку, поворачивал ключи, убирал их обратно в ящик.

Сто двадцать тысяч гульденов лежали на счету в Амстердамском Виссельбанке. Сумма была прописана прописью в квартальных сводках — сто двадцать тысяч и триста сорок два гульдена восемь стюйверов.

Он мог купить дворец. На любой улице Амстердама — на Херенграхт, на Кейзерсграхт, на Принсенграхт. С колоннадой, с конюшней на двадцать лошадей, с французским садом и прудом. Мог купить загородную виллу в Вейке, с лесом и правом охоты. Мог нанять экипаж с шестёркой лошадей и лакеями в ливреях с позументом. Мог купить остров — какой-нибудь маленький островок в Зейдерзее. Или два. Или зоопарк — за десять тысяч можно было привезти из Ост-Индии обезьян, попугаев, даже тигра.

Ничего этого он не сделал.

Дом с широким фасадом его устраивал. Прислуги было немного — кухарка, горничная, садовник. Жена выходила в свет раз в неделю и проводила остальное время за вышиванием и чтением книг. Двое сыновей бегали по коридорам, кричали, играли с собакой.

Память к нему не вернулась. Ни лица матери, ни голоса отца. Ни той улицы, по которой он бегал мальчишкой. Ни причины, почему он оказался здесь, в этом городе, на этой плоской земле, среди каналов и ветряных мельниц. Иногда, засыпая, он видел вспышку. Но просыпался — и вспышка гасла, как догоревшая свеча. Он не пытался вернуть её. Он вообще не интересовался прошлым.

Вместо этого он построил настоящее. Дом, семью, состояние. Долю в Почтовой компании, которая приносила ровный, предсказуемый доход. Связи с влиятельными людьми республики — с теми, кто заседал теперь в Генеральных Штатах, с теми, кто держал в руках акции Ост-Индской компании. Его знали в Амстердаме. На улице ему кланялись первыми. В Виссельбанке для него открывали дверь без стука. Даже статхаудер кивнул ему однажды на приёме.

Он шёл по коридору второго этажа. На стенах висели картины — Рембрандт ван Рейн, Франс Халс и все четыре Брейгеля,