Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

но до самого основания. Китнисс по-прежнему металась в когтях ночных кошмаров, выкрикивая имена тех, кого уже не вернуть. Джоанна физически не могла долго находиться в четырех стенах: её душило замкнутое пространство, и она уходила на волю даже в проливной дождь или снегопад. Пит не смыкал глаз более четырех часов кряду — его тело, привыкшее к вечной бдительности, всё еще ждало атаки и ежесекундно готовилось к схватке.

И всё же они заново учились всему.

Учились делить быт: Пит колдовал у плиты, Китнисс приносила добычу из леса, а Джоанна приправляла их вечера своими едкими комментариями. Учились разделять тишину, не пытаясь заполнить её пустой болтовней. Учились доверять прикосновениям — мимолетному движению руки на плече, объятиям в ночной тишине, той близости, которая не нуждается в объяснениях.

Они просто учились жить.

***

Китнисс вновь вернулась к охоте.

Теперь это не было вопросом выживания — в том не было нужды. Припасы из города доставляли без задержек, а денежного содержания хватало с избытком: новый Панем стремился щедро окупить то, что прежний отнял у своих «героев». Но лес манил её. Ей необходимо было чувствовать тяжесть лука и уверенность стрелы; ей требовалось то ощущение абсолютного контроля, которое дарует лишь охотничья тропа.

Она исчезала в предрассветных сумерках и возвращалась к полудню, неся в ягдташе кроликов или дичь. Это не случалось ежедневно, но повторялось достаточно часто, чтобы стать негласным ритуалом. Пит никогда не навязывал ей свою компанию. Лес оставался её личным пространством, её убежищем и способом исцеления. Он понимал это без лишних слов.

Джоанна же находила забвение в колке дров.

Она выходила к старому пню за домом даже в разгар лета, когда камин пустовал и нужды в топливе не было. Удары топора раздавались час, другой — пока её руки не начинали предательски дрожать, а пот не заливал глаза. Это была её личная терапия. Пит замечал: после такой работы черты лица Джоанны разглаживались, она становилась спокойнее и мягче, словно с каждым замахом из её души уходило что-то беспросветно мрачное.

Как-то раз он не удержался и спросил:

— Становится легче?

Она взглянула на него — взмокшая, с топором на плече, но с глазами, в которых впервые за день не искрилась злоба.

— Да, — бросила она. — Сама не знаю почему, но да.

— Возможно, потому что здесь всё в твоей власти, — предположил он. — Сила удара, точность, результат. Всё подчинено лишь тебе одной.

Джоанна на мгновение задумалась.

— Быть может, — согласилась она. — А может, я просто представляю, что это головы тех подонков, что ломали меня в застенках Капитолия. — Она улыбнулась — остро, почти хищно. — Это тоже своего рода исцеление, Мелларк.

Сам Пит пек хлеб.

Каждое утро, задолго до первых лучей солнца, он предавался простым, размеренным действиям, которые стали его якорем в реальности. Замесить тесто, выждать время, придать форму караваю и отправить его в жар печи. Аромат свежей выпечки постепенно заполнял весь дом, проникая в каждую щель и мягко пробуждая спящих.

Китнисс признавалась, что это лучший запах в мире — слаще лесной свежести и приятнее аромата дождя. Джоанна обходилась без сантиментов, но за завтраком неизменно уничтожала половину буханки, требуя добавки.

Так и текла их жизнь — негромкая, сотканная из осколков трех искалеченных судеб. И вопреки всему, она была настоящей.

***

Их связь не поддавалась простым определениям.

Пит любил Китнисс той редкой, пустившей корни в самую душу любовью, которая зародилась еще в школьные годы. Глубокое, неизменное чувство, ставшее его якорем в бушующем океане жизни. Она была его точкой опоры, истинным севером на компасе, по которому он выверял каждый свой шаг.

Но его чувства к Джоанне были иными — более острыми, пронзительными. Она понимала его внутреннюю тьму так, как не могла даже Китнисс. Джоанна сама была соткана из теней и внезапных вспышек света. С ней он мог разделить те потаенные мысли, которые никогда не решился бы облечь в слова перед кем-то другим.

Китнисс отвечала Питу взаимностью, и в этом не было сомнений. Но её отношения с Джоанной напоминали запутанный узел. Они прошли путь от жгучего соперничества и неприязни до вынужденного уважения и чего-то большего — чего-то, чему ни одна из них не могла подобрать названия.

Джоанна любила их обоих. Или же нет — она и сама не знала наверняка. Она часто повторяла, что «любовь» — это слово для тех, чья душа не была выжжена так же беспощадно, как её собственная. Но она оставалась. Каждый день и каждую ночь. И её присутствие было красноречивее любых признаний.

Они никогда не обсуждали это вслух, избегали ярлыков и не чертили границ. Они просто жили — втроем, сплетая свои судьбы в одну общую нить.

Иногда Пит засыпал рядом с Китнисс. Иногда делил ложе с Джоанной. А порой все трое оказывались в одной постели: переплетение рук и ног, общее дыхание, единый кокон тепла, защищающий от внешнего мира.

Их союз не был идеальным. Случались ссоры — яростные, оглушительные, после которых кто-то в гневе покидал дом. Вспыхивала ревность — внезапная и иррациональная, требующая долгих, изнурительных разговоров. Наступали моменты глухого непонимания, когда казалось, что каждый из них говорит на мертвом языке, недоступном другому.

Но они неизменно возвращались. Всегда — к этому дому на холме, к общей кухне и к аромату свежего хлеба по утрам.

Потому что это и было их единственное спасение. Их дом.

***

Десять лет спустя

Пит проснулся еще до рассвета.

Это произошло само собой, как и каждое утро на протяжении последних десяти лет. Тело хранило память о ритме, который не в силах стереть даже время: подъем в вязкой предрассветной тьме, проверка периметра, подсознательная готовность к тому, что за ночь мир мог снова рухнуть.

Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину. Рядом ровно и глубоко дышала Китнисс. Она наконец-то познала покой сна. Путь к этому был долгим и тернистым, но она справилась — кошмары теперь навещали её редко, едва ли раз в месяц.

Стараясь не потревожить её, Пит осторожно выскользнул из-под одеяла. Накинул рубашку и бесшумно вышел в коридор.

Дверь в комнату Джоанны оказалась приоткрытой. Он заглянул внутрь: она спала беспокойно, одеяло было сброшено на пол, а тело разметалось по кровати. Даже в объятиях сна её лицо сохраняло суровую сосредоточенность, словно она и во сне вела нескончаемый бой.

Притворив дверь, Пит двинулся дальше.

Детские располагались