Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

Архип занимался «тяжелым железом». Он притащил на чердак свои детали — разрядник с латунными шарами и массивный ключ.

— Андрей Петрович, — гудел он, прикручивая разрядник к основанию из сухой дубовой доски. — Я вот всё думаю… Зачем шары-то полировать? Искра — она ж дура, ей всё равно, откуда прыгать.

— Искра не дура, Архип, — бормотал я, не отрываясь от катушки. — Ей нужен чистый пробой. Если будет заусенец — энергия уйдет в тепло, в коронный разряд. А нам нужен удар. Резкий, как выстрел.

Мы собрали лейденские банки — конденсаторы. Обычные стеклянные банки для солений, обклеенные изнутри и снаружи свинцовой фольгой, которую мы раскатали из дроби. В крышки вставили латунные стержни с цепочками, касающимися дна. Выглядело это сооружение как декорация к фильму про Франкенштейна. Громоздко, грубо, но по науке.

На третий день всё было готово к первому запуску.

На столе стояла катушка, соединенная с батареей банок и разрядником. От них шли провода к массивному ключу. В соседней комнате, за стеной, я поставил приёмник — тот самый когерер с опилками, который я мучил неделю назад, батарейку и электрический звонок, снятый со старых часов.

— Ну что, Архип, — я вытер потные ладони о штаны. — Момент истины.

Архип отошел подальше, перекрестившись.

— Не бахнет?

— Не должно. Только треснет.

Я замкнул рубильник батареи. Катушка тихо загудела — прерыватель заработал, вибрируя как рассерженный шмель.

Я положил руку на ключ. Вдохнул. И нажал.

ТРРАК!

Звук был такой, словно в комнате сломали спичку. Между полированными шарами Архипа вспыхнула искра. Небольшая, но в полумраке чердака её было отчетливо видно.

— Матерь Божья… — выдохнул Архип, закрывая глаза рукой.

Я отпустил ключ. Искра погасла. В ушах звенело.

— Работает… — прошептал я, чувствуя, как дрожат колени. Искра была. И энергии в ней было не мало.

Я бросился в соседнюю комнату, к приёмнику.

Тишина.

Звонок молчал. Молоточек не бил. Когерер оставался глух к моим усилиям.

— Не может быть, — я постучал пальцем по стеклянной трубке. Опилки чуть сдвинулись.

Я вернулся в «лабораторию».

— Архип, нажми на ключ, когда я крикну. Только не держи долго, короткими ударами.

Я встал у приёмника.

— Давай!

Щелк! Щелк! — донеслось из-за стены. Архип значит все делает правильно.

Но приёмник молчал.

Я крутил винты настройки, менял натяжение пружины реле, встряхивал трубку. Ничего. Ноль реакции. Потом вдруг, когда Архип случайно уронил плоскогубцы на пол, звонок звякнул. Один раз, жалко и неуверенно.

Я вернулся на чердак, злой как чёрт.

— Ну что? — спросил Архип с надеждой.

— Ничего, — отрезал я, падая на стул. — Глухо. Искра есть, щелчки слышны из-за стены, а толку — чуть.

— Может, опилки не те? — предположил кузнец.

— Опилки те. Физика не та.

Я смотрел на свою конструкцию. Мощная катушка, отличный разрядник, ёмкие конденсаторы. Почему же сигнал не проходит даже сквозь стену?

И тут меня осенило. Я ударил себя ладонью по лбу.

— Идиот. Какой же я идиот.

— Кто? — не понял Архип.

— Я. Архип, мы построили глотку, которая орет, но забыли приделать к ней язык. Мы создали искру, но не дали ей пути наружу.

Антенна. Заземление.

Я так увлёкся генерацией разряда, что совершенно забыл о колебательном контуре. Искра в разряднике — это просто короткое замыкание эфира. Она создает хаос, широкополосный шум, который затухает через два метра. Чтобы волна пошла дальше, ей нужен вибратор. Ей нужны «усы», которые оттолкнут электромагнитное поле от себя.

Я забыл про Герца. Я забыл про Попова. Я пытался кричать с закрытым ртом.

— Что делать будем? — спросил Архип, видя, что я не сошел с ума, а просто зол на себя.

— Переделывать, — я встал и подошел к окну. За стеклом была ночь и бескрайняя тайга. — Нам нужны крылья, Архип. Медные крылья.

Следующие трое суток я не спал. Днем я мотался между приисками, а ночью сидел при свете лампы, исписывая листы бумаги формулами.

Длина волны. Частота. Скорость света.

Я не мог знать точную частоту своей искры — у меня не было осциллографа. Но я мог прикинуть. Катушка, ёмкость банок, индуктивность проводов… Это давало примерный диапазон. Длина волны получалась огромной — десятки, может, сотни метров.

Чтобы передать такую волну, нужна антенна сопоставимого размера. Четверть волны. Или хотя бы диполь Герца, настроенный в резонанс.

Я рисовал схемы вибраторов. Классический диполь — два стержня с шарами на концах. В лаборатории Герца они были по метру. Но мне нужно пробить не пять метров лаборатории, а двадцать вёрст тайги.

— Значит, нужно поднимать выше, — бормотал я себе под нос, грызя кончик пера. — И заземлять глубже.

Заземление. Зимой. В вечной мерзлоте. Это была отдельная песня. Сухой мёрзлый грунт — изолятор. Он не проводит ток. Чтобы получить «землю», мне нужно добраться до талой воды или хотя бы до влажного слоя. А это значит — долбить шурф прямо под домом, в подвале. Или тащить шину к колодцу.

Я посмотрел на чертеж крыши. Деревянная дранка. Это хорошо, радиопрозрачно.

— Сделаем так, — сказал я сам себе, проводя жирную линию на бумаге. —

Я решил растянуть медные листы прямо по стропилам, под самой крышей. Два больших квадрата из меди или цинка, соединенных проводами с разрядником. Это будет ёмкостная нагрузка антенны. А сам разрядник поднять как можно выше.

Если надо, я опутаю весь дом проводами, как паутиной. Но я заставлю этот проклятый звонок зазвенеть на другом конце стола. А потом — и на другом конце леса.

— Архип! — крикнул я, хотя было три часа ночи. Потом вспомнил, что кузнец спит у себя в избе.

* * *

Физика — дама капризная. Особенно, когда пытаешься ухаживать за ней в тайге, имея под рукой лишь кузнечный молот и аптечные склянки.

Первая неделя экспериментов превратилась в ад. Теория, гладкая на бумаге, разбивалась о суровую реальность девятнадцатого века. Изоляция, та самая «шелковая», которой так гордился Степан, оказалась никудышной. При напряжении, которое выдавала моя самодельная катушка Румкорфа, искра плевала на шелк. Она пробивала его, как бумагу.

— Опять пробой! — рявкнул я, когда вместо сочного треска в разряднике внутри катушки что-то глухо чвакнуло, и пошел едкий дым горящего лака.

Архип, сидевший в углу на табурете, лишь тяжело вздохнул.

— Говорил я, Андрей Петрович, хлипкое оно. Тут