Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

положенный у подножия особенно древнего на вид дерева. Она двигалась осторожно, читая враждебный ландшафт как опасную книгу, используя свои знания не для покорения, а для смиренного прошения о проходе. Воздух становился все гуще, запах гниения и цветения – сильнее. Эли приближалась к сердцу Чернотопи, к истоку пробудившегося ужаса. И знала, что самое страшное испытание еще впереди.

Наконец Эли вышла на поляну. Но это была уже не заросшая, забытая лощина. Место преобразилось до неузнаваемости. Воздух здесь гудел, вибрировал от энергии. Запахи смешались в коктейль, который забивал легкие. Земля под ногами казалась мягкой, живой, пульсирующей. Древние валуны светились болотной зеленью. Растения вокруг – лианы, папоротники, мхи – росли с неестественной скоростью, сплетаясь в жуткие шевелящиеся гобелены.

В центре поляны, там, где раньше был полусгнивший идол, теперь возвышалось оно. Хозяйка Чернотопи. Не человекоподобная фигура, а кошмарное воплощение дикой, неукротимой природы. Огромная масса темных жилистых корней, скользкой грязи, гниющих листьев и острых осколков костей неведомых существ. На Эли смотрели мириады глаз – тускло светящихся, как гнилушки в ночи, холодных, древних. Существо не двигалось, но сама его форма непрерывно текла и менялась: ветви изгибались, грязь пузырилась, кости скрипели. Это была сама суть леса – его жизнь, его гнев, его голод.

Эли замерла на краю поляны, похолодевшая от ужаса. Бежать было поздно и бессмысленно. Она стояла лицом к лицу с силой, которая могла раздавить ее одним ударом. Но вместо паники пришло странное, отчаянное спокойствие. Теперь Эли знала, что должна сделать.

Медленно, без резких движений, она опустилась на колени. Слова здесь были бесполезны. Вместо этого Эли сосредоточилась на чувстве вины, на раскаянии – за невольное вторжение, за слепоту и жадность своего вида, за забытый пакт, за боль, причиненную этому древнему месту. Она достала из кармана контейнер с крошечным осколком камня – тем самым, что разбудил ярость Хозяйки. Склонив голову, Эли положила его на пульсирующую землю перед собой, возвращая украденное.

Затем она достала планшет – символ ее научной миссии, инструмент, предназначенный для препарирования и оценки этого места ради чужих интересов. На мгновение палец Эли замер над экраном, где хранились все собранные данные, карты, анализы. А потом она сжала его здоровой рукой и ударила об острый камень, торчащий из земли. Экран треснул, погас. Эли била еще и еще, пока корпус не разлетелся на куски. Это была ее жертва, ее символический отказ от прежнего пути.

Эли подняла взгляд на чудовищную фигуру перед собой.

И прошептала, обращаясь не столько к ней, сколько к самой себе, к лесу, к миру:

– Я расскажу… Я постараюсь защитить… Прости нас.

Время замерло. Эли стояла на коленях перед чудовищным воплощением древней силы, разбитый планшет лежал у ее ног. Фигура из корней и грязи не шелохнулась, мириады глаз продолжали взирать на чужачку с вековой отстраненностью. Но что-то изменилось. Давящее чувство враждебности, пропитавшее воздух, начало медленно рассеиваться, словно отступающий прилив. Пульсация земли под коленями стала ровнее, спокойнее.

И тогда густой туман, окутывавший поляну, дрогнул и начал редеть, открывая проход между деревьями там, где раньше была непроглядная стена. Слабый, водянистый луч света упал на искалеченную руку Эли. Шевеление растений вокруг замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Лес перестал активно атаковать. Он не простил, нет. Но он позволил уйти.

Эли с трудом поднялась. Каждый мускул болел, голова гудела. Эли не смела сразу повернуться спиной к святилищу. Пятясь, она ушла с поляны – и только тогда развернулась и побрела по открывшемуся проходу. Эли не оборачивалась, но чувствовала на себе пристальный взгляд.

* * *

Спустя два дня охотники нашли ее на границе заповедника. Обезвоженную, истощенную, покрытую глубокими царапинами и синяками, с вывихнутым запястьем. Эли почти не говорила, а когда говорила, бормотала что-то бессвязное о живом лесе, о Хозяйке, о нарушенном пакте. Врачи списали это на шок, переохлаждение и обезвоживание. Ее официальный отчет о полевых работах был коротким и невнятным – почти все данные утеряны из-за «непредвиденных обстоятельств» и «поломки оборудования».

Но Эли знала правду. Она несла ее в себе, как шрамы на теле. Знание о силе, что дремала в Чернотопи, о хрупком, почти разорванном соглашении между миром людей и дикой природой. Стоя у окна больничной палаты и глядя на далекую темную полосу леса на горизонте, Эли знала, что Хозяйка все еще там. Наблюдает. Ждет. Перемирие заключено, но оно непрочно, как осенний лед. Угроза «ТерраКорп» никуда не делась. И все же теперь борьба Эли против них обрела новый, более глубокий и страшный смысл.

Машина отчаяния

Ирина Итиль

– Помнишь, я сказал, что если еще раз попадешься мне на глаза без денег, то я кишки тебе выпущу? – немного устало спросил Дикки Уголек, вытер чистой тряпкой нож, которым разбивал яйца на завтрак, и положил его в верхний ящик комода.

Сыпанув на желток соли, он задумался и добавил еще и щепотку острых специй: их стали щедро поставлять смуглые торговцы после провала весенней революции. Желудок и кишки Дикки протестовали, но он ничего не мог с собой поделать. Этот красный перец все делал вкуснее, особенно вкупе с бледнеющими лицами его клиентов.

Дикки был почти шесть с половиной футов роста, весил как тяжеловозная лошадь, а его удар мог бы свалить с ног вепря. При этом он был вежлив, даже учтив, и терпеливо объяснял должникам, из которых выбивал долги, почему не следует так безалаберно распоряжаться чужими деньгами. Для Дикки это был бизнес – как продажа спичек, угля или вон специй.

После неудачной весенней революции выжили только те, кто одалживал бывшим революционерам деньги, необходимые для существования, и те, кто выбивал эти самые деньги. Да, прозвище свое Дикки и получил за то, что рисовал на телах должников сумму, которую они задолжали.

Теперь Дикки сам одалживал кругленькие суммы отчаянным певцам не-революции.

– У меня деловое предложение! – пискнула Нелли Фокс.

Выглядела она действительно как лисичка: остроносая, в дырявой шали, с бегающими бледными глазами и нездоровым, лихорадочным румянцем на впалых щеках. Худющая, как бездомная псина, глазу даже зацепиться не за что: штопанные несколько раз чулки, с чужого плеча поношенное пальто, застиранный до серости воротник не по погоде легкого платья. Даже волосы ее, все еще густые, золотисто-русые, были неприлично коротко подстрижены. Косу она, видимо, недавно продала в какую-нибудь цирюльню на парик. Держалась Нелли не очень уверенно и все время прикасалась к непривычно голой