Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

Но зато менялся на глазах… только вспомнит шум дорог…

И тогда я поворачиваюсь к ней, сжимаю зубы, перед нами только жаркий полуденный свет, Черта хоронили утром, и мы возвращаемся с кладбища, а у меня есть ощущение, что мы ездим кругами, мне хочется на нее броситься, но вместо этого я вдавливаю педаль газа глубже в пол.

Весна продолжает говорить, я не узнаю ее равнодушный тон, я вообще не узнаю ее в эту секунду. Она на себя не похожа. Что я вообще о ней знаю?

И я хочу спросить у нее: да кто ты вообще такая, откуда ты, черт тебя побери, взялась. Но она меня будто слышит. Она все знает.

«Знаешь, есть статистика, понятия не имею, насколько она приближена к реальности. Только вот мне кажется, она работает наилучшим образом. Но говорят, что самый большой процент самоубийств приходится на май. А знаешь почему? Все эти разговоры про осеннюю депрессию очень… Депрессивны, не находишь? Они прямо-таки высасывают силы. То ли дело весна. То ли дело май. Когда все так сильно. Все так изобильно. Когда человечек действительно может найти в себе силы довести задуманное до конца. Самый высокий процент приходится на весну, потому что тогда у вас, дурачков, есть на это силы. И как же это смешно, как же это нелепо, вас всех всего лишь нужно было немножечко подтолкнуть, одно слово, крошечное действие, чтобы вы стали для себя по-настоящему… Опасны? Смертельно опасны».

Весна хохочет, и в зеркале заднего вида я вижу что-то жуткое, что-то чужеродное. Противоестественное. Мне хочется остановиться, хочется выйти. Бежать. Бежать подальше от этого чудовища.

Она хватает меня за руку, все еще хохочет, и от нее пахнет, как пахло в квартире Вани.

И цветами. Густым майским цветением.

«Теперь ты понимаешь, что я такое?»

…Один бродяга нам сказал…

Что он отправился в рай…

Столкновение я скорее предугадываю из контекста нашего разговора, чем реально ощущаю. А потом все становится черным.

* * *

Та авария стоила мне глаза, возможности говорить и остатка жизни в инвалидной коляске. Мне повезло, говорили врачи, что я осталась жива. Вот только везучей я себя почему-то не чувствовала. Живой тоже. А в машине со мной никого не было. И на фото Весны с нами не было. Не сохранилось переписок и чатов. Никого не было. Она просто исчезла, осталась моей одержимостью, самым худшим кошмаром.

Меня жалели. Все думали, что, потеряв за лето всех друзей, я окончательно выжила из ума. Возможно, в чем-то они даже были правы.

Вот только я не чувствовала себя выжившей. Неважно – из ума. Или вообще.

Мне не хотелось есть. Не хотелось пить. Я не то чтобы ощущала себя в пространстве.

Наступила следующая весна. А потом еще одна. И на третий год, когда сестра толкала мою коляску по парку – «прогулки тебе полезны», – я увидела компанию. И я увидела ее. В белом сарафане, успевшую загореть под купальник. Она ничуть не изменилась, все те же выгоревшие волосы, тот же заразительный смех. Самая красивая девочка. Мне хотелось закричать.

Мне до сих пор хочется кричать. Но право голоса я утратила еще тогда, когда мы с ней неслись по раскаленному асфальту, а знакомый с детства голос все повторял: «Ты летящий вдаль, вдаль ангел. Но ад стал союзником рая в ту ночь против тебя одного. Ты – летящий вдаль беспечный ангел». Эта песня еще долго преследовала меня повсюду. Мне хотелось уползти, забиться куда-то. У меня не было и такой возможности. Это право я тоже утратила.

Я слышу ее голос, он пробирает меня до костей и много, много дальше. Дотягивается до самой сути.

Она все еще прекрасна, я вижу только ее профиль.

И она говорит: «Меня зовут Майя! Матушка не блистала оригинальностью, она родила меня в мае и очень любила этот месяц. Вот и все».

Она знает, что я смотрю. Она все знает. Тогда она оборачивается, странная девочка, и смотрит на меня. Она подносит палец к губам, медленно. Медленно. Ее движения такие плавные.

Я никому не скажу. Она успешно лишила меня этой возможности.

Но я вижу ее обоими глазами, здоровым и давно потерянным. Он зафиксировал ее лицо намертво, оно было последним, что видел мой потерянный глаз. Именно то, что я видела в зеркале заднего вида, прежде чем перестать видеть что-либо вообще. Ее голос звучит у меня в ушах постоянно, весна не заканчивается. «Теперь ты понимаешь, что я такое?» Но я не хочу знать, что она такое. Не хочу. Не хочу. А она преследует меня в каждом сне, в каждом прохожем, каждую весну.

Половина лица у нее живая, она самая красивая девочка, щедро зацелованная солнцем, от нее не оторвать глаз. А вторая половина – мертвая. Время съело ткани до гладкого пожелтевшего черепа.

Она улыбается. Милый мой демон.

Дыхание матери

Анна Щучкина

Старенький пикап протестующе фыркнул и замер на едва различимой просеке, упершись бампером в плотную стену деревьев. Эли выключила зажигание, и наступившая тишина обрушилась на нее, густая и вязкая, словно болотная вода. Ни щебета птиц, ни стрекота насекомых – лишь низкий, почти инфразвуковой гул, исходивший, казалось, от самой земли. Тяжелый, влажный воздух пах прелью и старым мхом.

Впереди простирался заповедник Чернотопь. Лес, если это слово вообще применимо к такому хаосу. Корявые стволы-исполины, окутанные седыми бородами лишайников и толстым мшистым покровом, сплетались кронами так плотно, что даже в полдень под ними царил сумрак. Белесые клочья тумана вились между деревьями, медленно меняя очертания, будто живые существа, выдохнутые топью.

Отгоняя дрожь, Эли тряхнула головой. Просто старый лес. Очень старый. Эли с привычной деловитостью достала из кузова снаряжение. Палатка встала быстро, колышки с влажным чавканьем вошли в мягкую почву. Рядом на брезенте аккуратно разместились планшет с защищенным экраном, GPS-навигатор, портативная метеостанция, контейнеры для образцов. Арсенал Эли против «ТерраКорп». Цифры, факты, графики – вот что она противопоставит их бульдозерам.

– База, это Эхо. Прибыла в квадрат Альфа. Лагерь разворачиваю. Связь паршивая, как и говорили. Попробую выйти завтра вечером, – пробормотала она в рацию, не ожидая ответа.

Работа Эли – каталогизировать уязвимые виды, доказать ценность этой дикой земли. Но, глядя на гигантские, неестественно яркие грибы, облепившие гниющий пень, на папоротники с почти хищно изогнутыми листьями, Эли чувствовала себя кощунницей, пытающейся препарировать нечто живое и непостижимое ради сухих строчек отчета.