Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

Яйца, помидоры и бекон весело шкворчали, распространяя умопомрачительный аромат, от которого желудок Нелли скрутило в голодной судороге: она не помнила, когда ела в последний раз. Вчера? Или позавчера? Дикки не предложил ей для приличия даже чаю или крепкого кофе без сливок, густой запах которого заставлял Нелли швыркнуть носом.

Дикки снял с горелки сковородку и поставил на стол. Слева обстоятельно расположилась миска со свежим нарезанным хлебом, а справа – масло и баночка черничного джема. Кухня Дикки сияла чистотой, новизной, даже намеком на вкус, несмотря на его черную работенку. Нелли старалась не смотреть, как он заправляет за воротник кипенно-белой, отутюженной рубашки салфетку и начинает с завидным аппетитом поглощать завтрак, поэтому зацепилась взглядом за старый революционный плакат под часами.

Студенты-революционеры, размахивая веточками цветущей яблони, призывали строчками-елочками:

Долой рабов

и рабочий разврат!

Сестра, Брат!

Свергай пролетариат!

Нелли в своей дырявой шали, вылинявшей шляпке и грязных издыхающих сапогах казалась в этой кухне, выписанной из заграничного каталога, такой же неуместной, как и плакат с пафосным лозунгом, отпечатанный тайком в институтской типографии. Она помнила, как Роберт принес десять штук и попросил Нелли развесить их в женском институтском крыле. Они пахли свежей краской и надеждой, которая обернулась полным провалом.

– У моих исследований есть кое-какие результаты. – Нелли на секунду остановилась, чтобы проглотить накопившуюся слюну и перевести дух. Ее начало тошнить от обилия запахов.

– Ты говорила это год назад. – Дикки ловко разрезал ножом поджаренный бекон на мелкие кусочки.

Нелли невольно проследила за его движениями.

– На этот раз все иначе, – поспешно возразила она истеричным голосом, понимая, что, если сейчас не заинтересует его, скорее всего, отправится на дно реки в мешке.

Дикки поднял от тарелки скептический взгляд. Он терпеть не мог женские слезы, а Нелли уже была на грани. Медленно моргнув, она задержала дыхание и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Она рассеянно заметила, что его каштановые с проседью бакенбарды расчесаны, напомажены и, кажется, надушены не самым дешевым одеколоном. Вот только под ногтями Дикки все равно – угольная чернота, которую никаким мылом не вымоешь. Тошнота вернулась с удвоенной силой, и Нелли потратила последние силы на то, чтобы угомонить желудок и мелко дышать носом, как испуганный зверек.

– Вчера машина отчаяния заработала, она – дело всей нашей с братом жизни и заработала, – выдохнула Нелли, и в равнодушных глазах Дикки вспыхнул интерес.

– Получила много шума из ничего? – хмыкнул Дикки, но Нелли была слишком взбудоражена, чтобы ответить на колкость

Она достала из кармана проводок из лампочки накаливания, торжественно положила на стол и пододвинула к процентщику.

– Что это? – Дикки поднес его к глазам, повертел между толстыми пальцами. – Он позолоченный?

– Золотой. Он был медным, – торжественно поправила Нелли.

– И я должен поверить? Знаешь сколько таких ученых, как ты, ко мне на неделе приходит? И у всех все работает, пока не настает время отдавать долги. – Дикки нахмурился.

– Постойте… Я ведь пришла пригласить вас на последний эксперимент. Чтобы вы сами убедились, – поспешно пролепетала Нелли.

– Хм-м… Так что же она делает – эта твоя машина? – спросил Дикки, отхлебывая кофе. Вряд ли ему было очень любопытно, однако настроение после завтрака и кофе поднялось, и появилось желание поболтать.

Вот тут вспыхнули глаза Нелли.

– Мой отец, одаренный от природы математик, работал в проклятом колледже даже после того, как не защитил степень. Эти подлецы… – она сначала хотела вставить слово покрепче, но не решилась, – смеялись над ним, а ведь он оказался прав и потом незадолго до весенней не-революции вывел формулу, которой можно измерить степень человеческого отчаяния. Весь мир пронизан отчаянием: все атомы пронизаны его нитями, как паутиной. Отчаяние не только в человеческой природе, но во главе природы вообще!

– К делу! – Дикки начал терять бесконечный запас терпения, и Нелли откашлялась в кулак.

– Формула оказалась несложной: всего-то надо было сыграть либретто на точках либрации…

– Проще!

– Так вот, мы с братом на основе его формулы собрали машину.

– И где же твой братец? Давно я его не видел.

– Умер во время весенней не-революции, – сказала Нелли почти безмятежно. – Машина дает человеку в отчаянии то, что так сильно жаждет. Здоровье – немощному, богатство – бедняку.

– Разве это не исполнение желания? Как делают джинны из сказок? – Дикки указал на металлическую банку с восточными сладостями, угнездившуюся между сахарницей и солонкой.

– Нет. – Нелли впервые смело улыбнулась. Ей доставляло видимое удовольствие объяснять. – Именно отчаяние заставляет человека раскачивать точки либрации. Мы неподвижно висим между двумя солнцами. И только отчаяние придает ничтожной человеческой массе такой вес, что можно расшатать материю…

Дикки ни слова не понял, но не признался. Впрочем, Нелли и не стремилась держать экзамен. Он вытер рот салфеткой и даже не рыгнул. После не-революции такие, как Дикки, стали новой интеллигенцией.

– Приду в шесть, – наконец сказал Дикки. – Тупиковая улица ведь? Если дело того не стоит… – Он взял грязную вилку со сковородки, между зубчиками которой подсыхал желток, и вонзил в стол рядом с дрожащей рукой Нелли.

– Поверьте, вы не разочаруетесь! – Нелли подскочила, запахиваясь в шаль, и поспешно попятилась в прихожую. Там она слегка приоткрыла дверь и растворилась в утренней городской суете.

До шести Дикки нанес пару важных визитов. Первый – к директору женской гимназии, старому приятелю еще со времен подпольных делишек, который обещал найти ему жену побогаче и посговорчивей. Второй – к пожилой великосветской вдове, находившей грубоватое обаяние Дикки очаровательным, а его варварские манеры – умилительными. Еще год-два – и Дикки попросит ее руки и приберет столичный домик и солидный счет в банке.

Тупиковая улица была и в самом деле последней гранью отчаяния. Притоны, игорные дома и дешевые меблированные комнаты с клопами и призраками бывших владельцев заставляли Дикки чувствовать себя как дома. Именно здесь, а не в приличной квартире в Приречном районе, он мог побыть собой: ударить кого-нибудь за косой взгляд, выпить пинту-другую дешевого пойла и завалиться в курильню мадам Чан. Но Дикки умел различать личную жизнь и работу. А Нелли Фокс и ее братец определенно были жирным лакомым куском. Последний оплот интеллигенции. Сперва братец Фокс, пока работал в колледже, исправно платил, чтобы продолжать свои научные эксперименты, а во время весенней не-революции помер, и Нелли стала стремительно терять состояние, ушла с высших женских курсов, начала продавать фамильное серебро. Проценты капали, Нелли беднела, наука не клеилась, Нелли занимала деньги у Дикки, проценты капали… Круг отчаяния.

Дикки остановился