Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский

блатные еще держали землю, но новая силовая порода, не связанная условностями блатной этики, желающая взять все под себя здесь и сейчас, уже проклевывалась. И уже скоро эти две силы схлестнутся между собой за контроль над ресурсами и территорией. И блатным придется сильно потеснится.

На пляже изменения тоже были видны. Под навесами лежали семьи с детьми, тетки натирали друг друга кремом, мужики играли в карты, кто-то тащил арбуз, кто-то копченую рыбу, кто-то вяло флиртовал с девушками. И среди этого курортного многообразия уже мелькали совсем другие типажи. Молодые крепкие парни с слишком уверенной походкой, дорогими по местным меркам часами, новыми очками, спортивными сумками, хорошими кроссовками. Еще не полноценные новые хозяева жизни, до тех было еще далеко. Но первые ростки скорых перемен. Те, кто почувствовал — время старых правил и идеологических догм уже заканчивается, и если успеть первым, то можно сесть на денежный поток.

Я лежал на горячем песке, смотрел в голубое небо и думал о том, что страна очень быстро катится к пропасти. Пока это можно не замечать, если закрывать на все глаза и жить одним днем. Но если у тебя за спиной есть опыт уже прожитой жизни, то приметы надвигающегося хаоса нельзя пропустить мимо.

Инфляция еще не рвет все в клочья, как это будет позже, но деньги уже начали терять свою ценность. Формально рубль еще остается рублем. Купюры те же. Цифры вроде понятные. А внутреннее чувство стоимости уже поплыло. На рынке цены живут своей жизнью. В кооперативных магазинах и кафе вообще своей. Люди все чаще говорили, что «на эти деньги уже ничего не купишь». Это был очень дурной симптом. Сам по себе рубль еще не умер, но уважение к нему уже начинало шататься.

На второй день я купил несколько газет и просидел с ними чуть ли не полдня в скверике, то перелистывая страницы, то просто слушая разговоры вокруг. Печатали теперь заметно больше такого, о чем раньше писали осторожно, или не писали вовсе. Обсуждали перегибы на местах, недостатки, какие-то новые инициативы, неэффективность, борьбу с привилегиями, кооперацию, хозрасчет. Даже язык газет стал каким-то нервным. Не свободным до конца, нет. Но уже с зазорами. Уже с попыткой сказать чуть больше, чем можно было еще вчера.

К вечеру второго дня у меня в голове сложился довольно ясный вывод. Страна еще жива, еще держится на старом железном каркасе, но внутри этот каркас уже скрипит. Позднебрежневский застой сменился не оздоровлением, как многие надеялись, а какой-то опасной раскачкой. Вверх полезли люди с деньгами, инициативные кооператоры, демагоги разных мастей использующие вновь обретенную свободу излагать свои мысли. А вниз, под все это, уже начинала просачиваться будущая грязь — первые крыши, первые рэкетирские группировки, первые быстрые люди, которые поняли, что можно жить не по закону и даже не по понятиям, а по своей личной выгоде.

Я сидел вечером у моря, смотрел, как солнце садится в розово-грязноватую дымку над водой, и с грустью думал о том, что вернулся не в Союз своего ухода, а в уже начавший мутировать больной организм. Он и в восемьдесят пятом был явно нездоров, но вместо лечения, шарлатаны, пришедшие к власти, начали дикий эксперимент с большой страной. И чем дальше, тем быстрее будут происходить негативные изменения.

Это нужно было просто принять. Без ностальгического нытья о якобы уходящих хороших временах. Без иллюзий, что я смогу развернуть такую махину в одиночку. Сознание огромных масс уже сдвинулось. Даже убери сейчас Горбачева — назад это уже не откатишь без большой крови, и еще не факт, что даже большая кровь что-то исправила бы.

Просчитать последствия реального вмешательства в историю невозможно. Ни мне, ни целому институту умников. Любое серьезное изменение сразу начнет ломать ту версию будущего, которую я еще помню. А значит, нечего мечтать о несбыточном. Нужно заниматься насущными делами и постепенно врастать в новую жизнь.

* * *

Через два дня, после того как отнес фото, я снова пришел на Привоз. Не с самого утра, а ближе к полудню, когда рынок уже успевает войти в свой рабочий ритм, но еще не захлебывается в послеобеденной жаре и усталости. Я специально выбрал именно это время. Утренний рынок слишком бодрый и глазастый, там все еще только заводятся, и замечают лишнее лучше. А под вечер у людей уже другие головы — кто устал, кто выпил, кто торопится закрыть день. Полдень же хорош тем, что в этой большой толпе ты легче растворяешься и становишься одним из многих.

Одет я был просто и соответственно погоде. Светлая рубашка с коротким рукавом, уже чуть выгоревшая кепка, большие солнцезащитные очки, серые брюки, кроссовки, легкая спортивная сумка на плече. Не шик, не нищета, не курортный дурачок и не местный щеголь, а обычный, ничем непримечательный молодой парень. Именно то, что нужно — человек, на котором глаз не задерживается дольше пары секунд.

Я шел к рынку спокойно, без суеты. Посматривал на товар, но проходил мимо не прицениваясь. Теперь рынок уже не ощущался для меня чужим. Он еще не стал своим — до этого было еще далеко. Но я уже понимал его ритм, его дыхание, его опасные и полезные места. Одесса вообще быстро учит, если смотреть внимательно и мотать важное на ус. Она сразу чувствует, кто перед ней — дурак, жулик, работяга, хищник или просто человек, которому очень нужно не утонуть. А я тонуть не собирался.

На подступах к Привозу было как всегда густо. Народ выходил навстречу плотным человеческим потоком. В руках авоськи, сумки, ящики, какие-то банки, цветы, рыба в бумаге, арбузы под мышкой. Воздух был густой и плотный, как хороший бульон. Над всем этим висел неразборчивый, липкий рыночный гул — крики, смех, торг, ругань, непередаваемый одесский колорит, когда человек может тебя и послать, и обласкать одной и той же фразой, в зависимости от вкладываемой в слова интонации.

Я не пошел к Семенычу напрямик. Сделал небольшой круг по рынку. Прошел вдоль рыбного ряда, задержался у фруктов, будто присматриваюсь к винограду, потом уже свернул к мясным павильонам. Поступил так не потому, что чего-то опасался. Просто привычка. В таких местах нельзя идти к нужному человеку прямо, как лошадь к водопою. Надо сначала посмотреть и, что называется понюхать, не изменилось ли что вокруг.

Изменилось. Семеныч был на месте. Только стоял уже не там, где в прошлый раз, а чуть в стороне, ближе к проходу между мясом и бакалеей. И