Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

В коридоре было пусто. Зиновьева пристроила штатив на тележку, стянула перчатки и усмехнулась.

— Странно всё это, Сёма.

— Что странно?

— Что шеф вообще ввязался, — она кивнула на пробирки с тёмной кровью. — Канцелярия по всей больнице топчется, менталисты в столовой кофе пьют, магистр Серебряный за ним хвостом ходит и сверлит затылок. А он посреди всего этого садится на табуретку и битый час уговаривает монастырскую послушницу не бояться иголки. Я бы на его месте давно с ума сошла. А он ещё новые загадки себе ищет.

Семён задумчиво катил тележку, глядя в пол.

— Ничего тут странного нет, — сказал он. — Ему надо всех спасать. Вот он и спасает. Он по-другому не умеет. Убери у него умирающего из-под рук, он сам сляжет.

Зиновьева фыркнула и негромко рассмеялась, чтобы не разносилось по коридору.

— Сёма, ты неисправим. Ты до сих пор носишься со своей теорией, что наш командир чем-то болен? Комплекс мессии у него, да?

Семён остановил тележку. Поднял на неё глаза, и в них не было ни тени улыбки.

— Я думаю, что грань между гениальностью и патологией очень тонкая, — сказал он. — Гораздо тоньше, чем нам кажется. Я видел, как он не спит третьи сутки, чтобы вытащить человека. Видел, как он лезет под удар, под выговор, за того, кого первый раз в жизни увидел. Здоровый человек так не живёт, Саш. Здоровый бережёт себя. А он, нет.

— И что, по-твоему, с ним?

— Не знаю, — Семён снова взялся за тележку. — Но если когда-нибудь у него внутри что-то сорвётся, я хочу понимать, что именно. Чтобы успеть подставить руки.

Зиновьева хотела опять отшутиться, но почему-то не стала. Какое-то время они шли молча, и только пробирки тихо постукивали друг о друга на ходу.

— Ладно, — сказала она наконец, толкая плечом дверь лаборатории. — Давай сюда твоего пациента в стекле. Посмотрим, что у послушницы в крови, кроме святого духа.

* * *

К полудню я уже стоял в холле и согласовывал с Коровиным графики дежурств на неделю. Захар Петрович сидел напротив, разложив на коленях потрёпанный блокнот, водил по строчкам пальцем и бубнил в своей земской манере, что Тарасова на две ночи подряд ставить грех. После такой смены человек у операционного стола уже не работник, только пациентов перепортит.

— И то верно, — согласился я. — Двигаем Тарасова на четверг. На вторник ставь Воронова, он сам просился.

Двери на входе разъехались с шипением, впуская с улицы полосу жаркого воздуха, и в холл влетели три монахини в чёрном.

Влетели, другого слова не подберу. Впереди, как ледокол, шла дородная женщина с лицом, на котором было написано столько праведного гнева, что хватило бы на целый монастырь.

Чёрный апостольник обрамлял красные щёки, тяжёлый наперсный крест мотался на груди в такт быстрому шагу, а за ней, чуть приотстав, семенили две сестры помоложе, бледные и поджатые.

— Где она⁈ — гаркнула дородная так, что у стойки регистратуры подскочила девочка-администратор. — Где эта девчонка⁈

Коровин неторопливо поднялся со стула. Захар Петрович был не выше дамы, но вдвое шире, и заслонил собой проход целиком.

— Уважаемые, — пророкотал он негромко. — Это лечебное учреждение. Тут больные лежат. Не шумите.

Дама смерила его взглядом и, не удостоив ответом, качнулась влево, обходя живую гору. Две её спутницы скользнули справа. Они растеклись по холлу и принялись шарить глазами по табличкам на дверях палат, по стеклянным окошкам, номерам.

Фырк, всё это время дремавший у меня на плече, оживился и завозился.

— О-о-о! — протянул он с гастрономическим восторгом. — Вот это я понимаю! Это тебе не пробирочки! Гляди, двуногий, как несутся. Прямо стая ворон над помойкой. Сейчас будет весело. Ставлю орех, что толстая в чёрном весь твой приёмный покой переорёт. Лёгкие у неё, как кузнечные мехи.

Я молча наблюдал за этим нашествием, прислонившись плечом к колонне. В принципе, ничего удивительного. Монастырь хватился свою послушницу, узнал, куда её увезли, и явился возвращать. Вопрос был только в том, в каком виде они собираются её возвращать.

Одна из молодых сестёр вдруг прилипла к стеклу триста двенадцатой и сдавленно ахнула.

— Матушка! Здесь она!

Дородная развернулась всем корпусом и пошла на дверь, как таран. Створка отлетела к стене.

Я оттолкнулся от колонны и пошёл следом, не торопясь.

Мария сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и при виде гостей вжалась в подушку. Лицо у неё пошло красными пятнами, губы задрожали.

— Вот ты где, — выдохнула настоятельница, нависая над кроватью всей своей тушей. Она ткнула пальцем в перебинтованные ладони девушки. — Блудница. Я знала. Я с самого начала знала, что ты нас опозоришь.

— Матушка, я не… — пролепетала Мария.

— Молчи! — Палец настоятельницы трясся. — Ты думала, мы поверим? Думала, мы примем эту кровь за святые стигматы? За дар⁈ Ты⁈ Это кара, девка. Это наказание Господне за твои тайные грехи. За нечистые мысли. За то, что таскалась невесть с кем перед самым постригом, а теперь кровь на руках замыть не можешь!

Коровин протиснулся в палату следом за мной и попытался вклиниться между настоятельницей и кроватью, бормоча своё «уважаемые, нельзя так», но дама отмахнулась от него локтем, как от мухи, и продолжала чеканить, тыча пальцем то в руки, то в ноги девушки. Две молодые сестры жались у стены и истово крестились, глядя на Марию с тем же ужасом, с каким смотрят на прокажённую.

Девушка беззвучно плакала и забивалась всё глубже в угол кровати.

Одна из молодых сестёр, та, что помладше, вдруг подала голос от стены, он был тонкий, дрожащий от собственной смелости.

— Матушка сказывала, на ней печать. Я сама видела, как у неё свеча гасла, стоило пройти мимо. Бесово семя.

— Бесово семя, — подхватила вторая, часто крестясь.

Мария втянула голову в плечи и зажмурилась, будто ждала удара, и прижала перебинтованные кисти к лицу. На белой марле тут же проступили свежие красные пятна, то ли оттого, что она их стиснула, то ли просто кровь пошла сильнее. Настоятельница, увидев это, отшатнулась и торжествующе ткнула пальцем:

— Глядите! Опять кровит! При святых-то словах кровит! Что вам ещё нужно, маловеры?

С меня хватило.

Я шагнул в палату до конца и заговорил. Я не повышаю голос в таких случаях, наоборот, роняю его до холодного тона, каким объявляют диагноз, не оставляющий надежды.

— Кто из вас без греха, — сказал я в спину настоятельнице, — пусть первый бросит в неё камень.

В палате стало тихо.

Дама осеклась. Палец её повис в воздухе. Молодые сёстры замерли с недокрещенными