Его Сиятельство Вовчик. Часть 4 - Тимур Машуков

— Это точно, — Владимир Николаевич постучал пальцем по столу. — Долг Тутмоса перед нами и так огромен, а теперь он еще и обязан нам за то, что мы сделали за него его работу и спасли его репутацию.

— Не только за это, — вставил я. — Мы предотвратили попытку государственного переворота. Если бы не мы, заговорщики могли бы успеть.

Дядя посмотрел на меня внимательно.

— Ты уверен?

— Фараон нам верит. А верит он нам, потому что мы уже доказали свою лояльность. И потому что у нас есть доказательства.

— Какие?

— Протоколы допросов самих заговорщиков. Ну, в смысле, их пока у нас нет, но уверен, что скоро появятся.

Владимир Николаевич кивнул, задумался. Потом перевел взгляд на отца.

— Федор, что скажешь?

— Скажу, что долг фараона перед Российской империей вырос еще больше. Тутмос это понимает. Он знает, что мы спасли его и его дочерей. Он знает, что мы вывели заговорщиков. И он знает, что мы не потребовали ничего взамен.

— Пока не потребовали, — поправил император.

— Пока, — согласился отец. — Но когда придет время, он вспомнит. Ну, или мы напомним.

В комнате повисла тишина. Я смотрел на братьев — таких похожих и таких разных. Отец — спокойный, выверенный, как часовой механизм. Дядя — тяжелый, немного грузный, но с острым умом, который просеивал каждое слово, каждый взгляд.

— Ладно, — сказал, наконец, Владимир Николаевич. — С этим разобрались. А теперь ты, Владимир, — он повернулся ко мне, — рассказывай. Я хочу знать всё. С самого начала.

Я вздохнул. Рассказывать эту историю было нелегко — слишком многое хотелось оставить в темноте. Но перед дядей и отцом можно было говорить почти всё.

— Меня похитили, — начал я. — Затащили в гробницу. Древнюю, магическую, которая принадлежала жрецам Ра. Я не знаю, как она называется точно, но местные называют ее Пожирающей.

— Пожирающей? — переспросил император.

— Потому что она пожирает магию. Любой эфир, который ты тратишь, уходит в стены, в камни, в воздух. Если не экономишь, остаешься без сил.

Я замолчал, собираясь с мыслями. Отец смотрел на меня спокойно, дядя — напряженно. Они ждали.

— Я укрепил тело эфиром еще на входе, — продолжил я. — И пошел. В полной темноте, потому что свет приходилось тратить по минимуму. Там были ловушки — физические и магические. Я учился их слышать. Пол под ногами, воздух, тишина — всё подсказывало, куда нельзя ступать.

— И ты прошел? — голос дяди был тихим.

— Прошел. Не сразу. Учился на ошибках. Там, внизу, я потерял счет времени. Дни, недели — я не знаю, сколько это длилось. Я ел крыс, которых ловил в темноте. Сырых, потому что эфира на огонь не хватало.

Отец поморщился, но ничего не сказал.

— Потом начались мумии, — я говорил ровно, стараясь не вдаваться в детали. — И другие твари. Я нашел старый меч, отбивался им. Дрался много раз. Со временем перестал бояться. Тело стало быстрее, реакция — острее. Я не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент понял, что темнота больше не враг. Я стал частью ее.

— Ты стал другим, — сказал отец.

Это был не вопрос.

— Да. Я изменился. Там, внизу, пришлось убивать, чтобы выжить. И я убивал. Много.

Я посмотрел на свои руки. Чистые, спокойные. Но память осталась.

— Потом я нашел выход, — продолжил я. — Не помню точно, где это было. Просто увидел свет и пошел на него. Оказалось, что это пустыня. Я шел, пока не упал. Очнулся у оазиса.

— У какого оазиса? — спросил император.

— Называется Ширшивана. Тайное место, куда редко кто заходит. Там меня нашли караванщики. Старик Нахир, его люди. Они подобрали меня, накормили, напоили.

— И ты пошел с ними? — отец знал ответ, но спрашивал.

— Да. Они шли в закрытый оазис Кара Алхет, я — с ними. Там я восстановил силы. А потом нашел дорогу домой.

Я замолчал. Рассказ был кратким, слишком кратким. Я опустил чашу, из которой пил эфир. Опустил портал, который привел меня в этот самый оазис. Опустил битву со стражами, ритуал освобождения, золото, которое лежало в сокровищнице горами.

Но отец знал. Он всегда знал больше, чем говорил. И кивнул мне, чтобы я продолжал.

— Как верный подданный империи, я вернулся не с пустыми руками.

— Поясни, — чуть нахмурился дядя.

— Золото, артефакты, драгоценности, оружие.

— Много? Сколько? Сундук? Или два?

— Тонны. Может, сто. А может, и больше. Понятия не имею, как наши все распихали, но когда мы с отцом уезжали в Египет, оно буквально валялось под ногами в поместье. Все комнаты были им забиты.

— Прости, я сегодня плохо спал и мне послышалось…

— Брат, тебе не послышалось, — вмешался отец. — Сын действительно притащил домой просто огромное количество золота. Сам не поверил бы, если бы лично его не таскал, целый день. И конечно же, часть его твоя — не империи, а твоя лично. А как им распорядиться, решишь сам. Но положенный налог с прибыли мы, конечно же, выплатим в казну, — усмехнулся он. — Теперь нам на все его хватит.

— На все — это на что? — дядя посмотрел на нас.

— Мало ли вариантов? Например, на достойное приданое сестрам точно хватит. Ну, и мне на свадьбу немножко останется. Посмотри, дядя, как у Леночки ушки заалели! Точно уже прикидывает, в каком ресторане будет замуж выходить.

— И ничего такого я не прикидываю! И вообще, чтобы ты знал, подобные мероприятия проходят…

— Ой, все, не включай душнилу! Я тебе деньги дам, а на что ты их потратишь, меня не интересует. Для мужчины главное — их добыть, а хозяйка пусть сама решает, как правильно их потратить.

— Из тебя получится хороший муж, — одобрительно посмотрела она на меня. — И мыслишь ты правильно.

Потом она картинно задумалась под смех наших отцов.

— Молодец, — сказал дядя, довольно улыбаясь. — Ты прошел там, где никто не проходил. Ты выжил. Ты вернулся. И ты привел с собой тех, кто ответит за свои преступления.

Он встал, подошел к окну. За стеклом темнела Москва, заснеженная, величественная.

— Фараон должен нам еще больше, — сказал он, не оборачиваясь. — Это хорошо. Это очень хорошо. Но сейчас, — он повернулся к нам, и в его глазах появилось что-то теплое, почти домашнее, — сейчас нас ждет ужин. Женщины ждут.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Мы прошли в малую столовую — ту, где собирались только свои. Стол был накрыт на десять персон, горели свечи, пахло жареным