Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Долги закрылись. И теперь начиналось то, для чего, может быть, всё это и затевалось, — не выживание, а жизнь; не борьба за место, а жизнь на отвоёванном месте; не оборона, а тишина после неё, в которой ещё предстояло научиться жить.

А прежде тишины предстояло доделать одно — то, к чему звала и Аграфена, и собственное моё сердце, и сама приближающаяся осень. Предстояло пойти к умирающему врагу. И я знал теперь твёрдо, что пойду — на днях, как только наберусь духу; что не оставлю этого незакрытым; что доиграю последнюю партию по-человечески, чем бы он меня ни встретил. Но это будет завтра или послезавтра. А нынче — нынче я был никому не должен, дом был тих, фонарь горел, и старая женщина в кресле ждала ужина.

Я погасил лампу и пошёл к Аграфене — позвать её к столу и побыть с ней, потому что нас в доме осталось теперь двое, и тем дороже было это «двое». Мы поужинали вдвоём, неторопливо, без лишних слов, как ужинают старики и те, кто рядом со стариками научился их молчаливому покою; и в этом тихом ужине вдвоём, в опустевшем после детей доме, под ровным светом лампы, было своё, осеннее, прощальное тепло — тепло конца одной поры и кануна другой.

Глава 13

Грачи вернулись

В октябре вернулись грачи к тополю за собором.

Это была одна из тех бережанских примет, по которым я научился за полтора года читать время вернее, чем по календарю: весной грачи улетают на поля, к пашне, а осенью, когда поля убраны и сжаты, возвращаются в город, к старым гнёздам на голом уже тополе, и кричат там по вечерам тем особым осенним граем, в котором слышится и прощание с летом, и сборы в дальний путь. Я стоял как-то под вечер на Соборной, слушал этот грай и думал, что вот и год повернул к зиме, и что это уже вторая моя осень в Бережанске, и что вторая осень — не то что первая: первую я встречал чужаком, считая дни до неведомого, а вторую — хозяином, знающим наперёд и грачей, и ледостав, и долгие тёмные вечера впереди.

Тополь за собором стоял уже почти голый, и чёрные старые гнёзда на нём, летом скрытые листвой, теперь обнажились — большие, неопрятные, обжитые многими поколениями грачей. Птицы садились на голые ветви, перекликались, устраивались, и весь тополь к сумеркам делался чёрным и шумным от них. Я знал уже, что так они проживут до первых настоящих холодов, а там в одно утро снимутся всей стаей и уйдут на юг, и тополь опустеет до весны, и станет тихо. Грачи прилетают и улетают по своему вечному расписанию, не спрашивая ни людей, ни царей, ни голов; они прилетали к этому тополю и при отцах нынешних бережанцев, и при дедах, и будут прилетать, когда никого из нас не станет. В этом было что-то успокоительное — в их равнодушии к нашим людским делам, к нашим войнам и победам. Гордеев умирал; я строил город; а грачи возвращались к тополю, как возвращались сто лет назад и вернутся через сто, и для них не было разницы между мной и Гордеевым, между строителем и разрушителем, — для них были только тополь, гнёзда и срок улетать.

Осень в тот год выдалась тихая, ясная, сухая — золотая осень, какая бывает наградой за дождливый август. Город прибирался к зиме: возили дрова, конопатили окна, на базаре торговали последним, что даёт земля, — капустой, репой, поздними яблоками, грибами в кадушках. По утрам уже подмораживало, лужи прихватывало тонким ледком, который к полудню стаивал; над огородами стоял дым от сжигаемой ботвы; в воздухе пахло палым листом, дымом и той особенной осенней сыростью земли, готовящейся уснуть под снег. Жизнь шла своим осенним ходом, неторопливым, основательным, как идёт всякая жизнь в приволжском городе перед долгой зимой: запасались, прибирались, подводили итоги тёплого времени, готовились к холодному.

Я любил эту пору — может быть, больше всех прочих. Весна в Бережанске была тревожна паводком, лето — хлопотно работами, зима — длинна и темна; а вот осень, ранняя золотая осень, была временем тихого итога, когда сделанное за год уже стоит, а зимние тяготы ещё впереди, и можно на короткий срок просто жить, глядя, как желтеет сад и возвращаются грачи. В прошлом году эту первую свою бережанскую осень я провёл в трудах и тревоге, не успев её разглядеть. А нынче разглядел — и она показалась мне прекрасной той неброской, прощальной красотой, которую понимаешь только к зрелым годам, когда сам уже клонишься, как год, к своей осени.

И в этой тихой золотой осени, под грай возвращающихся грачей, угасал Гордеев. И было что-то горько-правильное в том, что угасал он именно осенью, — словно сама природа подобрала для его ухода верное время года: не весну с её надеждой, не лето с его силой, а осень, время итогов и увядания, когда всё живое готовится к концу, чтобы потом, через зиму, начаться заново. Гордееву начаться заново было не суждено. Он уходил с осенью — но без той тихой надежды на новую весну, какая утешает всякое осеннее увядание в природе. Он уходил насовсем.

* * *

О том, как он угасает, город говорил вполголоса, но непрерывно — так говорят об умирающем все маленькие города, где всякий у всякого на виду.

Я не выспрашивал — мне приносили сами. Кашин обмолвился, что доктор Вебер ходит к Гордееву через день, хотя помочь уже ничем не может, ходит больше для очистки совести да чтоб облегчить, сколько можно. Сапожников передал через малого, что в гордеевском доме на Заречной ставни прикрыты и днём, и что Пётр Тарасович никуда не отлучается. Сычёв, читавший город, как «Правительственный вестник», ронял подробности: что речь к старику почти не вернулась, что правая рука висит, что он, однако, в памяти и в сознании, и это, по словам Вебера, хуже, чем если бы был без памяти, — потому что человек в полной памяти провожает сам себя, день за днём, и нет муки тяжелее.

Город отзывался на угасание Гордеева по-разному, и в этом разнобое, как в зеркале, видно было, кем он был для города за свои восемнадцать лет силы.

Купечество, особенно те, кто когда-то ему задолжал или от него натерпелся, помалкивало с тем особым деловым молчанием, в котором сквозит плохо скрытое