Городской голова. Том 4 - Роман Тард

* * *

В комнате пахло болезнью — тем тяжёлым духом лекарств, камфары и долгого лежания, который ни с чем не спутаешь. Ставни были прикрыты, и в полумраке я не сразу разглядел его на широкой кровати.

А разглядев — не сразу узнал.

От грозного Гордеева, от того крепкого тяжёлого старика, каким я видел его весной, осталась половина — в прямом, страшном смысле: правая сторона лица обвисла, правая рука лежала поверх одеяла неживая, чужая. Он усох, опал, провалился в подушки. И только левый глаз — живой, тёмный, гордеевский — смотрел на меня с кровати остро и ясно, и в этом одном живом глазу был весь прежний Гордеев, вся его сила, согнанная теперь болезнью в единственную уцелевшую точку.

Я подошёл, придвинул стул, сел у кровати — не слишком близко, чтобы не нависать, но так, чтобы он видел меня, не напрягаясь. Пётр Тарасович помялся у двери и вышел, прикрыв её: нам надо было остаться вдвоём.

У постели горела одна свеча — днём, при прикрытых ставнях, в комнате держался полумрак, и свеча была не для света даже, а для того, должно быть, тихого живого огонька, который ставят у изголовья тяжёлых больных, чтоб не лежали в полной тьме. В её неровном свете лицо Гордеева то проступало, то уходило в тень, и эта игра света и тени делала его то совсем мёртвым, то вдруг живым, и я поймал себя на том, что вглядываюсь в него с тем особым вниманием, с каким вглядываются в лицо, которое видят, быть может, в последний раз.

Я вглядывался и пытался разглядеть в этом обвисшем, опавшем лице того Гордеева, которого знал, — грозного купца, тридцать лет державшего город, слателя доносов, покупателя поверенных. И не находил. Болезнь стёрла грозность, оставила одну немощь; и под немощью, как под смытой краской, проступило что-то другое, чего при силе и грозности не разглядеть было, — проступил просто старый, испуганный, одинокий человек, которому нечего больше отбирать и некого держать, и который лежит и ждёт конца. Я смотрел на этого человека и не мог вспомнить, за что, собственно, его ненавидел. Ненависть требует достойного предмета — врага в силе; а к этому, лежащему, ненависти не было, была одна жалость, та самая, против которой бессильна всякая логика вражды.

Мы остались вдвоём.

Долго молчали. Я не торопил — к чему было торопить. Он смотрел на меня тем единственным живым глазом, и я выдерживал этот взгляд спокойно, не отводя, давая ему наглядеться, понять, привыкнуть, что я вправду тут, что это не бред. И постепенно в его глазу, поначалу остром, настороженном, враждебном даже, проступило другое — вопрос. Он хотел знать, зачем я пришёл. И, не умея спросить словами, спрашивал глазом — так ясно, что слов и не требовалось.

— Я пришёл проведать вас, Тарас Лукич, — сказал я тихо. — Без дела. Без подвоха. Просто проведать.

Он смотрел. Потом, с усилием, от которого вздулась жила на лбу, выговорил — криво, вполрта, но разборчиво:

— За… чем?

Одно слово. Оно далось ему так трудно, что всё стало ясно: каждое слово ему теперь — как мне версту пройти. И оттого это «зачем» весило больше иной долгой речи.

* * *

— Зачем, — повторил я за ним. И ответил — не сразу, обдумывая, потому что лгать умирающему нельзя, а правда тут была непростая.

— Сам не вполне знаю зачем, Тарас Лукич, — сказал я наконец. — Думал по дороге — и не придумал гладкого ответа. Мы с вами восемнадцать лет враги — ну, вы восемнадцать, я поменьше. Вы мне ходов наделали, я вам. И по всякому расчёту мне бы радоваться, что вы… что вам худо. А я не радуюсь. Вот пришёл — и не радуюсь. Тяжело мне. И, чтоб эту тяжесть с себя снять, пришёл. Выходит, для себя пришёл, не для вас. Так честнее будет сказать.

Глаз его смотрел не мигая. И в нём что-то двигалось — медленно, как двигалось теперь в нём всё, — какая-то работа понимания. Он слушал. Он всё понимал — Вебер был прав, — только сказать не мог.

Я говорил ещё — негромко, неторопливо, не требуя ответа, который ему так трудно давался. Говорил то, что говорят у постели, когда молчать тяжелее, чем говорить, а пустых слов не хочется. Сказал, что не держу на него зла за все его ходы — а ходов было много, и иные крепко мне попортили кровь, — что в этой нашей войне он играл свою партию, я свою, и что война есть война, на ней не обижаются, как не обижается солдат на солдата. Сказал, что он был сильным противником — таким, какого не стыдно иметь, и что лёгкие победы над слабыми ничего не стоят, а трудные над сильными чего-нибудь да стоят, и за то, что он сделал мои победы трудными, я ему, как ни странно, отчасти даже благодарен: слабый враг измельчил бы и меня, а сильный заставил расти. Я не знал, доходит ли до него это; но глаз слушал, и в нём, кажется, теплело — медленно, как теплеет остывшая печь, в которую подложили последнее полено.

И вот что было важно: я не лгал ему. Не говорил «вы были хорошим человеком» — он не был, и оба мы это знали. Не говорил «простите меня» — мне не за что было просить, я воевал честно. Была сказана только правда, та, что можно сказать врагу у одра, не покривив душой: что не держу зла, что чту его силу, что война кончена. И эта правда, не приукрашенная и не подслащённая, доходила до него вернее всякой жалостливой лжи, потому что он был человек, всю жизнь имевший дело с расчётом и обманом, и фальшь учуял бы сразу, а правду — пусть жёсткую — принимал.

Я помолчал и прибавил то, ради чего отчасти и шёл, — поручение Морозкина:

— Савва Парфёнович вам кланяться велел. Морозкин. Сказал передать: зла не держит. Это он про старое, про склад, про шестьдесят четвёртый год. Сказал — выгорело у него зло. Просил вам сказать, что с его стороны — кончено. Чтоб вы знали.

Вот тут глаз его дрогнул по-настоящему.

Не знаю, чего я ждал — может, что он отмахнётся, что гордость не даст принять, — но вышло иначе. При имени Морозкина, при словах «зла не