Городской голова. Том 4 - Роман Тард

года столько вспахали и засеяли, сколько иной за десять не успевает, — а отдыхать не научились. И вот вам моё стариковское слово, не как попа, а как человека, который пожил: научитесь. Поле, что не лежит под паром, истощается и родит всё хуже. И человек, что не знает покоя, истощается так же. Бог не зря седьмой день заповедал праздновать — не из лени, а из мудрости: всякому живому нужен пар, передышка, тишина. Вы своё отвоевали и отстроили. Дайте теперь земле — и себе — полежать. Это не безделье. Это тоже работа, только тихая: работа отдыха, без которой всё прочее истощается.

Эти слова Серафима — «работа отдыха», «поле под паром родит лучше» — легли мне на душу глубоко. Я ведь и впрямь не умел отдыхать; деятельная моя натура, что в прежней жизни, что в этой, не выносила праздности, искала, к чему приложиться, и в наступающей тишине я уже начинал тревожиться, чем её заполнить, какое новое дело затеять. А старый священник говорил: не затевай. Полежи под паром. И в этом, я чувствовал, была та мудрость, до которой мне самому ещё расти и расти, — мудрость не делания, а сознательного недеяния, покоя как труда.

* * *

А через несколько дней, в конце октября, я встретил Варвару.

Встретил не случайно — то есть по виду случайно, на Соборной, куда оба вышли по своим делам, но в таких городах, как наш, «случайно» встречают тех, кого подсознательно ищут, и я не обманывался насчёт этой случайности, как, думаю, не обманывалась и она. Мы давно не виделись лицом к лицу — обменивались деловыми записками по школе, по фабрике, и в этих записках, после подписи, нет-нет да проскальзывала строчка не про дело, та самая, про сирень или про погоду, которой мы научились говорить друг другу больше, чем словами. Но лицом к лицу не виделись с лета.

Она шла мне навстречу в тёмном осеннем платье, в накинутом платке, и осенний свет был ей к лицу — Варвара была из тех женщин, которым идёт осень больше весны, зрелая ясная красота которых раскрывается не в цветении, а в спокойствии. Мы остановились. Поговорили сперва о деле — о школе, о том, что Лещев хвалит учеников, что дело идёт. А потом замолчали, и в этом молчании посреди улицы было то, чего ни она, ни я не торопились называть.

— Я слышала, вы были у Гордеева, — сказала она наконец. — Весь город слышал. Одни хвалят, другие плечами пожимают — мол, чудит голова, к врагу на поклон ходит. А я… — Она поглядела на меня прямо, своими спокойными глазами. — А я поняла. Вы пошли, потому что не могли не пойти. Есть вещи, которые делаешь не для того, чтобы хвалили или чтоб выгодно, а потому что иначе нельзя жить с собой. Я это в вас давно разглядела. Это, Павел Андреевич, и есть то, за что вас в этом городе любят, — хоть сами любящие не всегда умеют сказать, за что.

* * *

Мы прошлись немного — она по дороге к фабрике, я будто бы тоже в ту сторону.

И говорили — не про дело уже, а про то, про что говорят двое, между которыми давно сказано без слов главное и не сказано вслух ничего. Про осень. Про то, что скоро встанет река и закроется навигация. Про то, что дети мои в Петербурге и дом опустел. Про её фабрику, про её одинокое вдовье хозяйство. Обычные слова — а под ними всё время шло другое, и оба мы это другое слышали и оба не торопили.

— Дом опустел, говорите, — сказала Варвара, глядя не на меня, а вперёд, на дорогу. — У меня он давно пустой. Семь лет, как мужа схоронила. Привыкла. Думала — навсегда привыкла. — Она помолчала. — А оказывается, не навсегда. Оказывается, к пустому дому привыкаешь, пока не покажется, что мог бы быть и не пустым. Тогда привычка ломается.

Она сказала это ровно, не глядя на меня, не вкладывая никакого явного смысла, — и оттого сказанное весило вдвое. Она не звала и не намекала даже — она просто, в кои-то веки, приоткрыла то, что обыкновенно держала закрытым: что и ей одиноко, что и её пустой дом мог бы быть не пустым. Дверь, которую она полтора года держала открытой без всякого нажима, она сейчас не распахнула — она только показала на миг, что за дверью есть кто-то, кто ждёт.

Я давно знал про эту дверь. С прошлой ещё зимы, когда между нами впервые проскользнуло то, чему мы оба не дали тогда имени. Варвара была не из тех женщин, что берут осадой или ловят сетями; она была из редких, что просто живут рядом, ясно и достойно, и оставляют тебе самому решать, подойти или нет, — и в этом «оставляют решать» было столько уважения и к себе, и ко мне, что оно стоило всякой страсти. Я думал о ней эти полтора года ровно и постоянно, как думают о чём-то решённом, но отложенном на срок. Я знал, что приду к ней. Знал почти с самого начала. Не знал только — когда; и всё откладывал, потому что всё было не время: то паводок, то донос, то стройка, то дети, то Гордеев. Жизнь подсовывала одну незавершённость за другой, и за этими незавершённостями я отодвигал то единственное, что было не делом, а жизнью.

А теперь незавершённостей почти не осталось. И впервые за полтора года я подумал о Варваре не как о чём-то отложенном на неопределённый срок, а как о близком, почти наставшем. Дети уехали. Долги закрыты. Гордеев уходил. Дом стоял пустой и ждал хозяйку. И женщина, которая могла бы стать этой хозяйкой, шла сейчас рядом со мной по осенней улице и говорила про свой пустой дом, к которому, оказывается, нельзя привыкнуть навсегда.

И я мог бы войти. Сейчас, в эту минуту, на осенней дороге, я мог бы сказать то слово, которое всё решило бы, — и, кажется, оно было бы принято. Но я не сказал.

Не из нерешительности — нерешительности во мне не было. А оттого, что чувствовал: не время. Гордеев ещё дышал; война, хоть и кончалась, ещё не кончилась вполне; дом ещё не остыл от проводов детей; и звать женщину в дом, над которым ещё веют все эти незавершённости,