Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

Однажды вместе с долгожданным письмом от Марты в почтовый ящик попал строгий конверт, не суливший ничего хорошего. Сладкая и горькая пилюля. Он начал с горькой – гневного, полного оскорблений и проклятий послания от господина Хоттона; тот не обрадовался возвращению портрета его дочери и принял это за личное оскорбление. Рин отправил посылку от своего имени, чем раскрыл личность мецената, взявшего под управление бывшую школу. И за это его наградили званиями лжеца, проходимца, лицемера и труса. Это был отчаянный и бессильный крик ярости, который, однако, быстро забылся, заглушенный нежным шепотом, исходящим от страниц, исписанных рукой Марты.

Между ними будто протянулись незримые нити. С каждым новым ответом их письма становились длиннее, смелее и откровеннее. Она многое поведала о себе: такие вещи, которые, по ее признанию, не доверяла никому. И он отвечал ей с той же искренностью.

В одном из них Рин поделился переживаниями, что обстоятельства держат его в городе и не позволяют приехать в Делмар, но Марта относилась к этому с пониманием и терпением, отвечая, что все складывается, как должно. Лэрд еще вспоминал его недобрым словом и выходил из себя всякий раз, когда слышал о нем. Чтобы отец не узнал о переписке, Марте пришлось подружиться с Хендри. Мажордом по-прежнему нес верную службу своей госпоже и докладывал ей обо всем, что происходило в доме, однако сама Олберик хранила молчание, выступая на их стороне, одухотворенная той притворной историей знакомства, что теперь они проживали по-настоящему.

Благодаря длинным письмам Марты он мог ее глазами наблюдать закаты над Делмаром и то, как меняется море с наступлением лета. Он живо представлял эти картины, вспоминая годы, проведенные в строительной академии. Однажды он упомянул об этом и вдохновил Марту поделиться своим рассказом про учебу в академии искусств. Отец хотел вылепить из нее утонченное, полное музыкальной гармонии и художественного изящества создание, которое само могло бы сойти за прекрасную картину в галерее. О том, насколько чаяния отца воплотились в жизнь, она судить не бралась, но отмечала, что любила музицировать и терпеть не могла уроки рисования, поскольку тишина вгоняла ее в тоску. В ответном письме Рин признался, что его приобщение к искусству проходило с точностью да наоборот: он ненавидел уроки музыки и находил умиротворение, когда бродил по картинной галерее, наслаждаясь гулким эхом шагов.

Рин понял, как бездарно истратил время, проведенное в доме Олберик. Когда Марта была рядом, он даже не пытался узнать ее и не задумывался, как много общего у них. Они понимали друг друга и имели схожие взгляды на жизнь, чтобы вести беседы без споров, но открывая новые грани вещей. Их детство проходило по одним лекалам – с той лишь разницей, что Рин родился аристократом, а Марта полжизни провела в грезах своих отца и матери. Ее растили, как подобает: с гувернантками и наставницами, рассуждая, что даже если Лэрдам по судьбе не выпадет счастливый жребий, то манеры, воспитание и образование Марты позволят ей удачно выйти замуж. Их отцы были ревнителями аристократизма, истинного и ложного, воспитывали детей в строгости и порядке, прививая чувство долга перед семьей. И обоим это принесло разочарование.

Письма стали его сокровищем. Рин хранил их в ящике стола и часто перечитывал, возвращаясь в прошлое и наблюдая, как меняется голос Марты: от робких рассказов о природе до пылких посланий, после которых он был на грани того, чтобы нарушить все запреты и сорваться к ней.

В разгар лета он сообщил о своем намерении приехать в Делмар, и она откликнулась признанием, что ждет встречи. Но когда этот момент наконец настал, Рин растерялся, внезапно осознав, что быть откровенным в письмах намного легче.

Марта встретила его на пирсе, в сгустившихся сумерках. Она была еще прекраснее, чем он запомнил ее тогда, уезжая. Ее длинные волосы темными волнами ниспадали на одно плечо, открывая взгляду изгиб точеной нежной шеи, обвитой бархатной тесьмой.

– Вот ты и здесь, – сказала она, а потом взяла его за руку и, не обронив больше ни слова, повела за собой.

Перед ними тянулась извилистая тропа, уводящая к саду и дому, однако Марта свернула в сторону. Ее босые ступни вязли в прибрежном песке, но упрямо шагали все дальше и дальше.

– Куда мы идем? – не выдержал Рин.

– Ш-ш-ш, – так Марта приказала ему молчать, а затем шепотом добавила: – Не забывай, что ты прибыл сюда тайно.

В следующий раз он решился заговорить, только когда убедился, что они направляются к лодочному сараю.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Я не хочу отдавать свои воспоминания дому Олберик. Ни за что! – Ее голос зазвенел, словно сигнальный колокольчик.

Она нырнула за дверь и следом втянула Рина. Их окружила темнота, тяжелая и бездонная, как морская глубина.

Ощупью отыскав спички, Марта запалила фитиль лампы, и тогда Рин смог оглядеться.

Многое изменилось с тех пор, как он был здесь. Пыльное, захламленное пространство исчезло. Теперь это напоминало уютный дом отшельника, выбравшего жизнь вдали от мирской суеты. Секрет преображения заключался в уборке и магической силе тканей, прячущих под собой все неприглядные поверхности. Даже перевернутая лодка в углу стала похожа на софу, и ее выдавали только лежащие рядом весла.

Рину казалось, будто они тайком проникли в заброшенный особняк, где мебель покрыта холщовыми чехлами от пыли.

– Тут стало… уютнее, – заключил он.

– Я велела навести порядок. Чтобы здесь можно было спрятаться от солнца. От любопытных глаз. От целого мира.

– Место для размышлений.

– И писем, – добавила она с каким‑то особым трепетом. – Все письма, что ты получал от меня, написаны здесь. Но есть одно, которое я так и не решилась отправить.

– И что в нем было?

– Сам узнай, – бросила она с коварной улыбкой на губах. – Оно спрятано вон там.

Марта указала на стену за его спиной. Меж сколоченных досок белел уголок, торчавший, как платок из нагрудного кармана пиджака. Лодочный сарай никогда не был так торжественен и наряден. Потянув за край, Рин достал свернутый лист. Бумага, разбухшая от влаги и шершавая от соли, зашуршала под его пальцами.

– Читай! – поторопила Марта, подвесив лампу за крюк на потолке. – Только вслух.

И он повиновался, поскольку и сам был охвачен нетерпением.

– Сегодня мне приснился сон. Такой реалистичный и яркий, что я, очнувшись в постели, недоумевала, как здесь оказалась. Было раннее утро, и я