Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

результате мы на второй круг отправились совсем без нитрофоски. Стоять на запятках сеялки было даже немного прикольно — затраты энергии почти что нулевые, знай только разгребай верхний уровень, чтобы ровно было. И ветерок обдувает, отгоняя особенно назойливых слепней.

— Ну что, понравился Проханов? — спросил я у Аскольда, когда мы подрулили к мешкам.

— Больно цветисто что-то, — отвечал тот, — не статья, а стихотворение в прозе. Про Фолькленды интереснее… наваляли таки аргентинцы англичашкам, жаль сдулись в конце.

— Кончай болтать, — бросил недовольную реплику Васильич, — до обеда ещё два круга сделаем, потом переезжаем на дальний конец.

Глава 15

С обедом нас не обманули, ну разве что на пять минут задержались — на этот раз еда была не с нашей кухни, а с колхозной, но набор тот же самый, суп и компот.

— Руки бы помыть, — сказал в раздумье Аскольд, — мы ж не ячмень, чтобы нитрофоску внутрь принимать…

— Где я тебе воду возьму? — сварливо сказала колхозная повариха, — вон вытри об лопухи, если приспичило.

Пришлось вытереть руки об лопухи… но суп был выше всяких похвал, густой и наваристый, и мяса туда не пожалели. Повариха собрала пустые тарелки со стаканами, и ГАЗон умчался обратно в центральную усадьбу. А Васильич строго сказал нам обоим:

— Хорош рассиживаться, переезжаем на дальний конец поля, — и махнул рукой в том направлении.

Переезд занял добрых четверть часа — здесь возле небольшого перелеска имела место новая куча мешков с зерном и нитрофоской, а чуть подальше была какая-то деревушка, заброшенная, судя по выбитым стёклам и проваленным крышам.

— Что за деревня-то? — спросил я у Васильича.

— Петуховка раньше называлась, — ответил он, — лет десять уже тут никто не живёт.

— Но посмотреть-то можно? — справился я.

— Смотри, жалко что ли, — усмехнулся тракторист,— только люди бают, что тут домовой завёлся.

— Ух ты, — восхитился Аскольд, — в натуре домовой что ли? А как он выглядит?

— Маленький, лохматый и с кривыми зубами, — ответил тот, — но я бы тебе не советовал на него смотреть.

— А почему? — поинтересовался я.

— Сглазить потому что он тебя может… потом будешь ходить сглаженный, как этот… как Кузьма из Полосатого.

— И что там случилось с Кузьмой? — продолжил пытать его я.

— Потом расскажу, — буркнул Васильич, — работу надо делать.

Мы с Аскольдом засыпали положенное в сеялку, он прыгнул на запятки, его очередь пришла, а я остался один между берёзовой рощицей и деревней Петуховкой. Делать в ближайший час всё равно нечего было, поэтому я наплевал на предупреждения тракториста и направился в деревню.

Тут собственно одна улица и была, и я даже прочитал её название на сохранившейся у первого же встреченного дома табличке — «Улица Советская» она называлась, а номер дома был пятый. Туда я и заглянул для начала… окна и двери у этого дома были крест-накрест заколочены, но задняя дверь, на скотный двор которая, была расхлебянена полностью. Я и зашёл на этот скотный двор… никакого скота, там естественно не осталось, в углу был хлев, видимо для свиньи, слева насесты для кур, а прямо сеновал с полусгнившим сеном. Пахло запустением и мерзостью.

Повернулся и забрёл в сени, а из них в горницу с печкой… обои тут когда-то были наклеены, так они наполовину отслоились и висели клочьями. Я присмотрелся к этим обоям… ух ты, часть из них была поклеена на советские облигации выпуска 47 и 48 годов — потом хозяева наверно локти кусали, когда их начали погашать. Попинал мусор, наваленный горой на полу по всей площади — это были газеты и журналы тех же забытых годов, железки какие-то и сломанные игрушки. Усмотрел забытую монетку в самом углу возле окна — это оказался двугривенный 53 года выпуска, год смерти Сталина… цена ему в базарный день три нынешних копейки и то, если найдёшь покупателя, но выбрасывать монету я не стал, пригодится.

А когда разгибался, увидел в окне некое движение, присмотрелся — кто-то шёл там по главной улице этой Петуховки, маленький и во всём чёрном. Сердце у меня ушло в пятки, вот ведь, подумал я, не соврал Васильич насчёт домового. Но взял себя в руки (домовых же в природе не бывает, верно?) и через задний вход выбежал на улицу Советскую — этот маленький и чёрный уверенно шагал куда-то вдаль.

— Эй, зёма, — крикнул я ему, — закурить не найдётся?

Он мгновенно остановился, обернулся, оценил меня взглядом и изменил направление движения на противоположное.

— Найдётся, как не найтись, — сказал он, приблизившись, — закуривай.

И он вытащил из кармана пачку Казбека с гордым джигитом на фоне Кавказских гор. Я взял одну папиросу, похлопал по карманам и вопросительно взглянул на него — он понял и вытащил из другого кармана зажигалку.

— Ты кто? — спросил он меня, когда сигарета прикурилась.

— Петя я, из города приехал, озимые вон сеем с Васильичем, — и я махнул рукой в сторону поля.

— А я Осип, — сказал он, — лесник местный. Давно приехали?

— Дня четыре уже как, — я закашлялся, давно такой старины не курил, — всё никак не въедем в местные обычаи.

— Ну-ну… — с непонятной интонацией сказал лесник, — привет Васильичу передавай, а я пошёл.

И он было развернулся в ту сторону, куда с самого начала двигался, но я задал напоследок вопросик:

— А где твоё лесничество-то? Чисто из интереса…

— А возле узкоколейки, где Чёртов овраг — заходи, можно вместе с Васильичем…

И он быстро скрылся из глаз, а я побрёл к нашей куче, трактор тарахтел где-то уже на подходе. Васильич заглушил машину и сказал, что перекур, а я спросил у него про лесника:

— Осип, сказал, его зовут, а живет он в этом… в Чёртовом овраге…

Васильич аж побелел, а потом сообщил мне, что никаких лесников у них отродясь не числилось, ближайшее лесничество находится в соседнем районе в 30 километрах, а в этом Чёртовом овраге по преданию повесился беглый каторжник по кличке Чёрт, отсюда и название…

83 год, пассажиры боинга

Чон обвис в своём кресле, видимо потеряв сознание, а я понял, что делать мне в кабине больше нечего, высунулся в люк,