Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

Однажды я заметил, как за нами шел человек в темном кафтане с перебинтованным плечом. Он держался на расстоянии, не приближаясь, но ни разу не свернул. Когда я оглянулся — исчез. Случайность? Может быть. Но я знал — в Петербурге случайностей не бывает.

Прохор, которому я велел держать ухо востро, однажды вечером сказал:

— Господин корнет… Кажется, я видел его.

— Кого?

— Того самого. Говорухина. В подворотне у дома Зубова.

У меня похолодело внутри.

— Он один был?

— Один. Стоял. Курил.

— Гляди в оба. Он еще даст о себе знать.

Вечером того же дня Кутузову принесли список подарков, утвержденный Канцелярией двора. Там были сабли, ткани, редкие меха, и даже часы с боем, отлитые в Туле. При каждом пункте — вес, стоимость, получатель. Все было учтено.

Кутузов передал мне бумагу.

— Посмотри, Гриша. Все как по учебнику. Только вот знаешь, чего тут нет?

— Чего, ваше превосходительство?

— Не чего, а кого. Нас с тобой тут нет. Нас списали в приложение. А ведь мы — главные подарки. Точнее, я подарок для Порты, а ты сувенир со мной в придачу.

Он хмыкнул. Потом помрачнел:

— Вот только не знаю — для султана ли, или для тех, кто хочет, чтобы мы туда не добрались. Кажется, нам готовят проводы.

Он сжал бумагу со списком подарков.

— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись.

Глава 17

— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись, — повторил Кутузов и сжал бумагу со списком так, что та хрустнула.

За окнами свистел ветер. Свет в комнате дрожал от огня в камине. Стены казенного дома скрипели под напором ветра. Все было чужим — даже тепло.

— Будь моя воля, я бы и не ехал, — сказал он вдруг, откинувшись в кресло. — Но воля давно не моя. Я теперь — шелковая лента на бархатной коробке с часами. Подарок. Украшение. Гриша, не нравится мне все это. Политика и посольство не моя стихия. Мне бы шпагу в руки, да коня резвого под ядрами…

Я не отвечал. В глубине души знал: Кутузов чувствует приближение чего-то большого. Тяжелого. Такого, что не описать словами. Он всегда чувствовал.

Вошел Прохор с очередным списком. За ним — письма из канцелярии. Один конверт был не запечатан.

— Что там? — спросил Кутузов.

— Ответ из штаба Платова. Донцы прибыли в Петербург, ждут вас. Просили передать, что с ними и Иван Ильич.

— Поехали к ним. Я лучше с живыми людьми побеседую, чем с бумажками.

На улице вьюга била в лица, будто нарочно старалась выбить нас из столицы. К утру замело лестницы, в подъездах щелкали двери, кряхтели извозчики, отряхивая лошадей от снега. Мы пробрались на Мойку, в дом Ивана Ильича, где у камина грелись донские офицеры.

Платов сидел у окна, как всегда в плаще, закутанном по-гусарски. Рядом с ним — мой старый знакомец, хозяин жилища. Подошел ко мне с радостью, будто мы не за одним столом пили в августе, а пережили вместе осаду где-то на другом краю света.

— Гриша! Да ты совсем обрусел. Жива ли еще табакерка от Потемкина?

Раскрыл объятия Кутузову, пока тот здоровался с Платовым. Перекинулся парой слов с Ростопчиным, и мы все уселись за длинный стол с рюмками и жирными пирогами. Говорили о дороге, о зиме, о том, что султан якобы обещал принять наше посольство лично. Потом все перешло на разговоры об оружии, лошадях, людях.

Я молчал. Пока Кутузов спорил с Платовым о французских шпагах, у меня в голове вертелась мысль. Простая, рабочая. Станочная. Удобный винтовой зажим. Мы в своем времени использовали такие на каждом сборочном столе. А тут — даже зажимы в повозках держатся на шпеньках и закрутках, которые ржавеют и летят при первой встряске. Надо ведь постепенно, незаметно, внедрять идеи своего века, верно? — напоминал я себе. Но не знал, как подать ту или иную разработку, хотя бы простейшую. Просто так — нельзя. Напрямую — опасно. Но вот как бы в полушутку, как будто «вспомнил»… и сам не понял, откуда.

Когда разговор сошел на походные инструменты, я вставил, будто невзначай:

— Вот у нас в Курске был один умелец, Григорий Протасов, мой тезка. Так он такую штуку придумал: вместо гвоздей — винтовая муфта. Берешь два кольца, в них — резьба, как на винтовке. И все — закрутил, держит намертво. Даже колеса так крепил.

Платов присвистнул.

— Штука-то полезная. А ты, брат, чертеж помнишь?

Я пожал плечами:

— Эдак, на память… если дать перо — набросаю. Сам не знаю, откуда в голове.

Кутузов посмотрел на меня внимательно. Как-то иначе. Словно услышал не слова — подтекст.

— Гриша, — сказал он тихо. — А ты, смотрю, голова у меня. Придется тебя не только к бумагам приставить, но и к сундуку с железом.

— Не дай бог, ваше превосходительство, — рассмеялся я.

Когда вышли от Ивана Ильича, снег уже перестал. Вечер был ясный, хрустящий, как стекло. По фонарям пробегали отблески, дворники махали метлами, очищая мостовую, а в окнах все еще горели огоньки — Петербург не ложился спать даже в холода.

Прохор ждал нас у экипажа. Шепнул:

— Опять был тот человек. Все в том же темном кафтане. Сидел у трактира напротив. Как вы вышли — ушел.

Я молча кивнул. Кутузов, влезая в карету, обернулся:

— Гриша, завтра с утра — к графу Завадскому. Надо утрясти бумаги по маршруту. А потом — заедем к часовщику.

— Часовщику?

Он усмехнулся.

— Уговорили меня подарить султану астрономические часы. Сложные, с кукушкой. Хочет знать, сколько звезд над Стамбулом — пускай смотрит.

Я понял намек. Сколько звезд — столько глаз, черт побери. И не все смотрят с небес.

А утром я проснулся от скрежета. Оказалось, Прохор точил нож. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто готовился к балу.

— Ты чего?

— Привожу в порядок. Все должно быть в порядке в дороге, господин корнет. Я нож не точил с Фокшан, сам подумал — дурной знак.

Я пожал плечами, так как в своем времени суеверий на дух не переносил. Но что-то в его тоне заставило меня собраться.