Начало - Сергей Олегович Воронин

сохранил Ты в самых отчаянных бедах и напастях! За вновь обретенную свободу из полона, за все Тебя благодарю! Вот мой обет – покуда жив, буду выручать братьев-христиан из турецкой да татарской неволи.

Передав ключ Петру и поднявшись со скамьи, Семён перехватил тромблон за ствол обеими руками, все одно ведь ни бандольерки, ни перевязи-берендейки на Юсуфе не оказалось. Вот точно дробовая пищаль была заряжена заранее. С кормы по казакам ударили вразнобой еще пара-тройка мушкетных выстрелов, после чего донцы схлестнулись с албанцами на сабельках. И Семён ринулся на корму галеры вслед казакам, туда, где гремит сталь и слышна отчаянная брань сражающихся. Лишь мельком Орлов взглянул на троих турок, насмерть побитых его картечью. Мелькнула краткая мысль забрать чей клинок, но тотчас пропала – не умеет Орлов толком драться на саблях. И уж тем более на ятаганах!

Но ему этого и не нужно – поравнявшись со сражающимися, Семён с размаху обрушил массивный окованный приклад на затылок османа, умело теснящего одного из донцов к борту и в пылу сечи не заметившего набежавшего сбоку гребца. Ворог замертво рухнул наземь с разбитой головой, и только тогда Орлов узнал Умар-бея, офицера абордажной команды.

Но с какой же силой удар тромблона отозвался в кисти! Семён невольно выпустил ствол карабина из ладоней, а казак мгновенным ударом сабли добил турка.

– Спаси тебя Бог, братец! Выживи! Меня Митрофаном Орловым кличут, и помощи твоей я не забуду.

Глава 16

– Турки поставили каланчи у Азова, в трех верстах выше по течению Дона – там, где река расходится на два рукава. Мимо не проскочить, пушки османские палят густо, а промеж каланчей еще и цепь толстенная натянута! И стоят они в низинах у самой воды, подкопа не сделать – грунтовые воды слишком близко залегают. Да еще и янычар в каланчах порядком, по три сотни человек с пушкарями в каждой. Да еще сотен пять в Лютике – эта крепость закрывает собой Мертвый Донец, полуночное донское гирло. Там османские пушки перекрывают огнем, почитай, всю реку. Весной ходили мы на Лютик и даже поднялись на стены. Да кровли уже сверху ломали, чтобы внутрь проникнуть. Но воевода царский Иван Хитрово приказал отступить, о чем Алексею Михайловичу мы в Москву отписали. А уж после разлив весенний начался, и Лютик взять мы не успели. Многих казаков в том штурме поранило крепко, меня вскользь зацепило, и даже атамана нашего, Михаила Дмитриева, янычары подковали из мушкета.

Семён только грустно покивал, внимательно слушая рассказ своего нового товарища, Митрофана. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал вещать:

– Летом же подступили мы к каланчам. Шанцы подкопали на сто саженей, пушки сверху поставили да из пушек зело метко били по османам! Поверху башен мы, почитай, все тюфяки турецкие с лафетов сбили. Но внизу больно крепка у каланчей каменная кладка. Наши пушки их взять не смогли, а как ринулись мы с лестницами на штурм, так встретил нас заряд картечи.

Семён, представив себе эту картину, аж зябко повел плечами. Он видел, на что способна картечь из тромблона, а уж что говорить о бьющей в упор пушечной картечи? Даже помыслить о том жутко!

– Погоди, брат Митрофан, а как же вы тогда в море вышли, коли Дон каланчи закрыли, а Мертвый Донец держит Лютик?

Митрофан Орлов, сухощавый и долговязый русоволосый казак с открытым добродушным лицом, весело усмехнулся:

– Турки да татарове хитры, а донцы все одно хитрее! Мы на вересень к каланчам вновь подступили, стали по ним днем из пушек палить, а ночью по воде тяжелые дубовые бревна спускать, чтобы цепи рвали да османам спать не давали. Чтобы те думали, что мы на прорыв идем, и днем и ночью глаза не сомкнув!

Семён довольно усмехнулся, одобряя казачью смекалку, а Митрофан между тем продолжил:

– У Щучьей косы, что перед самыми каланчами, есть узкая протока с полуночной стороны. Она непригодна и для малого струга, не говоря уже о больших, но мы протоку расширили, покуда осман отвлекали огенным боем у каланчей. А как расширили ерик, так ночью под самым носом у осман в море прошмыгнули.

Семён вновь покачал головой, подивившись смекалке казаков, а Митрофан продолжил хвастливо рассказывать о подвигах донцов.

– А как в море мы вышли, так повстречали турецкие гребные каторги, что подкрепление янычар в Азов везли. Суда покрупнее ваших галер, да небось знаешь, да?

Недавний турецкий невольник утвердительно кивнул, он видел каторги для перевозки пешцев или грузов, и они были действительно крупнее боевых османских галер.

– Ну, так каторги османские пушками вооружены токмо на носу! А наши струги быстрее да на поворотах ловчее, и пушки вертлюжные вдоль бортов! Мы, как волки вокруг медведя, кружили, покуда неповоротливые галеры османские пытались за нами развернуться. Да из пушек вертлюжных палили по янычарам, да из пищалей целым бортом! Один борт стреляет, другой пищальки перезаряжает. И потому палили мы куда крепче и чаще янычар! Сотни полторы поганых побили, могли и вовсе потопить ворога, да запас огненного зелья пришлось бы, почитай, целиком извести. Зато к ночи ваши галеры разглядели, что от каравана морского отбились, да в темноте на клинок и взяли, покуда турки нас не ждали!

Воодушевленный Митрофан дружески хлопнул Семёна по плечу, а тот смог только благодарно улыбнуться и кивнуть. Упоминание ночного боя пробудило в нем слишком сильные, противоречивые чувства, где, помимо радости, нашлось место и все сильнее разгорающейся ненависти к османам, тщательно сдерживаемой в полоне, и невольный страх. Ведь два десятка больших стругов (куда более крупных, чем представлял себе Семён) идут ныне в сторону Крыма. Свыше тысячи донцов пошли в морской набег на татар, и хотя сила вроде немалая, но идут же в самое пекло. А ведь при Конотопе у воеводы Пожарского, к примеру, было куда больше всадников! И теперь при мысли, что в очередном неравном бою Орлов может вновь попасть в полон, у бывшего рейтара волосы дыбом встают.

Конечно, Семён гнал от себя эти мысли. Не для того же Господь вызволил его из неволи турецкой, чтобы тотчас в неволю татарскую отправить? Да и потом, данный на галере обет именно подобные казачьи набеги на Крым и подразумевал. Что же, теперь от своих слов отказаться, от обещания, данного Богу?! И помыслить о таком страшно… Наконец, обнадеживало Орлова и иное – казаки утверждали, что хан с большим конным войском ушел в Малороссию, помогать ляхам