Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

Он заплакал. Беззвучно, по-мужски неумело, глядя в окно, чтобы я не видел, — хотя чего там, в зеркале видно всё. Я включил поворотник и не торопясь пошёл на съезд к Марьину. Чернота за его спиной не исчезла, она никуда бы и не делась за один разговор. Но маятник встал. Впервые за час — ни одной золотой вспышки, ни одного провала. Стояла ровная усталая муть, и по сравнению с качелями она выглядела почти как здоровье.

— Шаг четвёртый, — сказал я, когда он продышался. — Есть группы анонимных игроков. В Москве собираются, найдёшь за два клика. Сходи хотя бы трижды, послушай. Там сидят такие же логисты с системами и таблицами. Помогает уже то, что видишь свою историю в чужом исполнении: изнутри она уникальная, а с третьего ряда — типовая, как панельный дом.

— Четыре шага. — Он вытер лицо рукавом. — А пятый? Насте когда?

— Сегодня. — Я припарковался у дома: до друга он так и не доехал, адрес поменяли на полдороге, и я считал это лучшей сделкой дня. — Пятый шаг первый по счёту, Жень. Всё остальное без него — косметика. Сегодня, пока ребенок не родился и пока ф***ет не сгорел. Кстати, ф***ет свой подари букмекеру. Красивый жест: первый раз за всё это время не ты им, а они тебе останутся должны.

Он усмехнулся сквозь остатки слёз, посидел, собрался. Потом полез за телефоном — я напрягся — и открыл Госуслуги. Мы вместе, за четыре минуты, нашли и оформили самозапрет. Заявление ушло, пришла зелёная галочка, и Женя посмотрел на неё так, как смотрят на первую ступеньку очень длинной лестницы.

— Сколько с меня? — спросил он уже на улице, наклонившись к окну.

— По счётчику. Две сто сорок.

Он перевёл, подумал и спросил:

— А сверху? Ну, за… — он покрутил рукой, — за сеанс.

— Сверху не возьму. Две сто сорок — заметь, первая за год трата, про которую ты можешь рассказать жене всю правду. С неё и начнём. Держи мой номер: через месяц напишешь, как идёт. Не напишешь — я пойму как.

* * *

Расплата догнала меня на обратной трассе, под Видным.

Салон я проветрил дважды, физически и по-своему, но эмоциональное эхо — штука упрямая: качели Жени докачивались в машине ещё полчаса, и всё это время меня возило вместе с ними: то карамель, то резина. Интерфейс никогда ещё не работал в таком режиме: обычно чужая эмоция — это цвет, ровный или плывущий, а тут два часа подряд меня дёргало между полюсами с чужой амплитудой. К Видному стало ясно, что счёт выписан по двойному тарифу.

Сначала заломило виски — знакомо, по-рабочему. Потом на светофоре у поворота я поймал на губе тёплое и солёное. В зеркале обнаружился я сам с красной дорожкой из левой ноздри — красиво, как раз под зелёный сигнал. Я достал салфетки из бардачка, запрокинул голову на полсекунды, сколько позволял поток, и поехал дальше, зажимая ноздрю, как первоклассник после драки.

До Леры я не дотянул. Свернул на заправку и остановился на парковке, откинув сиденье и полчаса лежал с закрытыми глазами. В темноте под веками ещё вспыхивало чужое золото. Способность выставляла счёт и была в своём праве: миссия миссией, а бесплатным в этом мире остаётся только ф***ет, и мы теперь знаем, почём он на самом деле.

Лежал и думал про меморандум из две тысячи шестнадцатого. Про то, что где-то прямо сейчас другой Макс в другом самолёте читает такой же документ, и цифры в нём сходятся, и менеджмент ему нравится. Осуждать того, прежнего, было бессмысленно — он не видел Женю на заднем сиденье, а таблицы устроены милосердно: в них не бывает лиц. В этом, возможно, и есть главный фокус моей нынешней работы. Мне выдали зрение, в котором лица есть всегда. И счёт за это зрение я сегодня оплатил из носа в прямом смысле слова.

Домой я добрался к шести, лёг на диван у камина и больше сделать ничгео не мог. В восьмом часу телефон тренькнул. Номер был незнакомый, сообщение короткое:

«Сказал. Живой. Она плакала, потом мы вместе считали. Получилось 740, я две кредитки забыл. Спасибо. Ж.»

Я перечитал его дважды и отложил телефон с ощущением, которое не выдаёт ни одна аура: сегодня в одной московской квартире стало на одну темноту меньше. Семьсот сорок тысяч при свете лампы — это всего лишь число. Я знал людей, у которых числа были в тысячи раз больше, а света не было совсем.

Второе сообщение пришло через десять минут, от Ройтмана:

«Геннадий, добрый вечер. Напоминаю: завтра — двадцать девятое, предварительное заседание. У оппонента новый защитник, московский, из конторы с тремя фамилиями в названии. По повадкам — акула. Люблю акул: у них всё написано на плавнике. Вам завтра в суде не появляться. Отчитаюсь по горячим следам. Г. А. Р.»

Завтра у Елены первый раунд, у меня — день без ориентировок и обязательств, а у Жени — первое утро за долгое время, когда не надо проверять коэффициенты. Из нас троих я бы поставил на Женю. Но я, к счастью, не ставлю.

Глава 15

Утром двадцать девятого я приехал в Серпухов и полчаса сидел на кухне, глядя то в потолок, то на скатерть с подсолнухами. Потолок был родной, с трещиной в углу, похожей на реку с притоками. За стеной храпел дядя Коля — тоже родной, в своём репертуаре. Я заехал домой уже второй раз за неделю и постепенно приучал себя к мысли, что дом у меня теперь работает вахтовым методом.

В суд мне было нельзя. Захаров сформулировал это исчерпывающе: ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив — нигде. Я и не собирался спорить. Но Елена вчера вечером прислала на защищённую почту три слова: «Завтра. Мне страшно». И я решил для себя компромисс: квартал — достаточная дистанция для конспирации и достаточная близость для совести.

К половине десятого я припарковался на Советской, за квартал от суда, с термосом и видом на глухую стену банка. Позиция вышла символичная. В прошлой жизни я судился десятками процессов одновременно и не побывал ни на одном: на заседания ходили взводы юристов с почасовой оплатой, а мне приносили выжимку на полстраницы. Теперь у меня был один процесс, чужой, и я