СМЕРШ-1944. Книга вторая. - Павел Барчук

— Нельзя, — качнул я отрицательно головой, — Спросят, кто заходил в камеру после допроса. Дежурный скажет: Соколов заходил. Три минуты был. Всё, я подозреваемый, а потом сразу виноватый. Сам знаешь, как быстро такие дела решаются. Умирать мне не страшно, Миша. Уже умирал. Не хотелось бы, конечно, прикипел я к этому времени, но страха все равно нет. А вот чертежи так и останутся у немцев. Если сдохну, кто их оттуда достанет?

— Ладно, согласен… — Карась нервно дернул щекой, — А на допросе как? Там же трое свидетелей. Я, майор Назаров и стенографист.

— Вот именно. Трое свидетелей и Ратцель сдохнет на глазах у всех.

Мишка снова затянулся, помолчал. Потом задал самый важный вопрос

— Соколов, ты ведь конкретно от меня чего-то хочешь. Так?

— Хочу. Ампулу. Ту, которую ты в бухте у Ратцеля вытащил из подкладки.

Карась вытаращился на меня так будто впервые видит. И он реально вытаращился. У капитана от моей наглости аж дар речи пропал.

— Ты чего, старлей, совсем звезданулся?

— Звезданулся? — я пожал плечами, — Может и так. Поверь, ты бы на моем месте тоже не сильно адекватным был. Тут ведь что важно, Миша… Цель важна. Моя — сохранить все как есть. Готов заплатить за это любую цену.

Карась поднялся. Дошёл до окна, обратно. Встал напротив, опёрся кулаками о стол.

— Ты меня послушай сначала. Час назад выяснилось, что рядом со мной девять месяцев ходил не Лёшка Соколов. Кто ходил — до сих пор в голове не укладывается. А теперь этот кто-то просит у меня яд. Чтобы убить единственного человека, который знает, где лежат бумаги. И знаешь, что мне мешает пойти сейчас к Назарову? Ничего, старлей. Ни хрена мне не мешает.

Возразить было нечем, и спорить я не стал.

— Проверить меня ты не можешь, Миша. Только решить.

— Утешил. — Он снова отошёл к окну. — Ладно. Допустим, я дурак и отдал. Ты его на допросе убьешь. При майоре Назарове, при стенографисте. Первый вопрос, который зададут: откуда яд?

— Второй, — поправил я Карасева, — Первым спросят, от чего умер.

— Не умничай.

— А это важно. Смерть в камере — загадка. Копать начнут и будут копать, пока не докопаются. А смерть при допросе, на глазах у начальника отдела, под протокол… — я пожал плечами. — Агент раскусил ампулу. Дежурная строчка в рапорте, такое было и будет. Чем больше народу это увидит, тем меньше останется вопросов. Свидетели тут работают на нас.

Мишка молчал. Потом кивнул. Довод он оценил, это читалось по лицу.

— А стекло? — спросил вдруг.

— Что стекло?

— Ампула. Раскусил — значит, во рту осколки, губы порезаны, кровь. Фельдшер полезет смотреть и не найдёт ни черта. Дальше что?

Я завис на мгновение. Карась нащупал то место, где вся конструкция трещала.

— Не знаю, — сказал честно.

— Не знаешь⁈

— Нет. Решать буду по обстановке. Может, успею раздавить пустую ампулу и подложить осколки. Может, не успею.

Карасев выругался. Длинно, с чувством, с оборотами, которых я от него ещё не слышал. А слышал я от Карасева многое.

— Твою же мать, Соколов. Ты меня подписываешь на дело, в котором дыра на дыре.

Мишка молча смотрел мне в глаза и думал. Напряженно думал. Я буквально видел, как крутятся шестеренки в его голове. Он прикидывал одно к другому и для себя пытался сообразить, какой путь выбрать. Мне оставалось только надеяться, что он реально понял все, о чем говорил ему последние десять минут.

— Ну… — протянул он наконец, — То, что я эту ампулу вытащил, кто-то из оперов может видел, а кто-то нет. Да и потом, она, конечно, могла выпасть во время стычки с Борисовым, когда нам засаду устроили…

— Ты можешь сказать, что отдал ее мне. Там, в Бухте. А потерял ее уже я.

— Ты понимаешь, что за это тоже по головке не погладят? — хмуро поинтересовался Карасев. — Если причину смерти определят, как проглоченный яд, будут вопросы. А они определят, ты сам это понимаешь.

— Понимаю. Но тут есть хоть какая-то возможность маневров. Первую ампулу потерял, вторую недоглядели. Осталась спрятанная у Ратцеля, например. А приберег он ее, потому что рассчитывал договориться. Просто допрос пошел не в ту сторону, на какую фриц надеялся. Потому раскусил ее в самом конце.

— Версия слабенькая, — хмыкнул Карась.

— Слабенькая, но на правду похожая.

— Ага. Только нас один черт обоих тряхнут. Даже если опера не видели как я ампулу достал. Выходит, плохо обыскали.

— Да. Но Ратцеля не только мы обыскивали, Миша. Перед тем, как отвести его в камеру, конвойные тоже проверяли, дежурный опись делал.

— Сука…

Карась снова замолчал. Несколько секунд думал, потом заговорил.

— Ты вот сказал про Победу — год еще подождать. Я запомнил, старлей. Я ее видеть хочу. Понимаешь? Так, чтобы дожить до нее по-настоящему. Фрицев наказать за все, что они с нами сделали. И вот эта твоя железяка, «Колокол», у нас ее отобрать может, если немцы соберут. А если наши соберут — тоже, выходит, хреновина какая-то получается. Кто-то из начальников решит поиграться в бога, и всё пойдет наперекосяк. Так?

— Так, Миша. Именно так.

Он еще мгновение думал, потому сунул руку в карман, вытащил ампулу. Подошел к столу и двумя пальцами положил на столешницу.

— На. Держи, старлей.

Я забрал флакон, внимательно посмотрел на него. Ночью, в бухте, жидкость показалась мне темной, сейчас же, при свете, было видно, что она прозрачная. Отлично.

Спрятал себе в бушлат. В форму мы еще не переодевались, оно и к лучшему. В гражданке будет проще провернуть фокус, который я задумал.

— Спасибо, Миша.

— Ты только слово мне дай, старлей. Используешь яд в том случае, если Ратцель полный расклад выложит. Прежде, чем он умрет, надо понимать, что мы наверняка уничтожим и «Колокол», и схемы. И еще… Если все пойдёт наперекосяк и тебя возьмут за жабры, этого разговора не было. Ампулу ты подобрал сам, у машины, там, где я её потерял. Никто никому ничего не отдавал. Если будем разные версии говорить, нас сразу на этом поймают.

Я хотел было ответить, что на все согласен, но капитан поднял руку.

— Не ради моей шкуры, старлей. Просто если нас