Начало пути - Игорь Алмазов

Прошку, вылезающего из люка. Старика квартирмейстера, и на этом листе я разом увидел то, что искал глазами две недели, потому что художник, сам того не зная, нарисовал, как человек стоит, оберегая правый бок.

— Михаил, — сказал я. — Вы это откуда взяли?

— Что взял?

— Вот это, — я показал на квартирмейстера. — Как он стоит.

— Дык он так и стоит, — удивился Тиханов. — Я как вижу, так и пишу.

Как вижу, так и пишу.

Я сидел с его листами в руках и понимал, что передо мной человек той же породы, что и я, только инструмент у него другой. Всю мою жизнь моё ремесло состояло ровно в этом. Смотреть и видеть. Девять десятых диагнозов ставятся глазами, покуда больной идёт от двери до стула; научиться этому нельзя, можно только натаскать себя за десятилетия.

А он это делает от рождения и даже не понимает, что делает.

— Приходите ко мне, — сказал я. — Не только с руками. Просто так приходите.

Тиханов посмотрел на меня, и лицо у него сделалось совсем другим.

— Приду, — сказал он.

Он ушёл, а я ещё посидел.

Что-то я про этого художника помнил. Что-то мелкое, вычитанное давным-давно и, кажется, нехорошее. Не про плавание, а про то, что было после.

Вспомнить я не мог, как ни тужился, и в конце концов бросил.

Вспомню или не вспомню, но приглядывать за ним стану.

* * *

А вечером в лазарет заглянул юнга.

Не тот, которому вырывали зуб. Того звали Ванькой.

Их на шлюпе было двое; этого я знал только в лицо, но ни разу с ним не говорил. Тонкий, невысокий, лет пятнадцати на вид. Ермаков его фамилия.

Он принёс от кока жестянку с горячей водой, поставил на сундук и повернулся уходить.

И вот тут я заметил у него ссадину.

Правую кисть он разбил обо что-то ребристое. Содрано было широко, края уже подсохли грязной коркой; я это разглядел от своего сундука.

— Стой-ка. Руку покажи.

Юнга остановился в дверях.

— Ничего, вашбродь.

— Как это ничего? Иди сюда, промою. Загниёт, потом наплачешься.

— Само пройдёт.

Сказано это было вежливо и очень твёрдо, и он тут же вышел.

Я остался стоять с корпией в руке.

Странно.

За месяц на этом корабле я усвоил твёрдо: матрос от лекаря бегает, а мальчишка от подлекаря не бегает никогда. Юнги ходят в лазарет по всякому поводу и просто так, потому что в лазарете тепло, тихо и никто не гоняет. Ванька с флюсом ревел тут в голос и после ещё дважды приходил показывать пустую лунку.

А этот не дал промыть ссадину.

Я поймал Прошку и спросил как бы между делом:

— Прохор, ты Ермакова знаешь?

— Илюху-то? Знаю. Юнга старший.

— Что за парень?

— Да чудной он, — Прошка охотно понизил голос. — Тихий. Ни с кем не якшается, всё один. И спит, вашбродь, в одёже.

— Как это в одёже?

— А так. Не раздевается вовсе. Мы уж и смеялись над ним.

Я хмыкнул.

Ну, положим, это ещё ничего не значит. Про капитана нашего вся команда с уважением сказывает, что он в море вовсе не раздевается, спит в кресле одетым, а поднимается раньше всех. Мало ли какая у человека привычка.

— А на смотре он был?

Прошка подумал.

— Дык не было его на смотре, вашбродь. Он тогда с берега припас возил, я помню, его Арсений Кузьмич гонял весь день.

Не было на смотре.

Я стоял и катал это всё в голове, и мне делалось всё непонятнее.

Ссадину мне не дал промыть. Спит одетым. На смотре не был. В лазарет за месяц не заходил ни разу, а нынче явился впервые, да и то по чужому делу.

По отдельности любая из этих мелочей для меня ничего не значила. Мальчишка стеснительный, мальчишка дикий, мало ли таких.

А вместе они мне решительно не нравились.

Первое, что приходило в голову, — это болезнь. Прячет что-нибудь на теле, чего показывать нельзя, вот и не даётся, и на смотр не пошёл, и спит одетым. Такое я уже видел, и совсем недавно, у смолёной бухты каната.

Только вот беда.

Не сходится у меня эта болезнь. Мальчишка ест, не кашляет, работает целый день, бегает по трапам быстрее меня. Лицо чистое, глаза ясные. Ничего в нём нет от больного, ровным счётом ничего.

Была у меня и ещё одна догадка, до того нелепая, что я даже про себя её не произнёс.

И всё-таки что-то с ним не так.

Не так до такой степени, что у меня зачесалось между лопаток. А этому чувству я за много лет практики привык доверять больше, чем собственным рассуждениям.

Что-то в этом юнге неправильно, а что именно, я не понимаю.

И завтра же я выясню, в чём тут дело.

Глава 12

Охоту я начал с рассветом и к полудню понял, что охотник из меня дрянной.

Первый раз я подловил Ермакова у камбуза. Он нёс бак и шёл прямо на меня, и деваться ему было решительно некуда.

— Стой-ка. Руку покажи.

— Не могу, вашбродь, — сказал он, не сбавляя шага. — Герасим Иванович велел нести, ждут.

И прошёл мимо. Вежливо, спокойно, не убегая.

Второй раз я взял его на шкафуте, где он сматывал конец. Тут уж отговорки не было никакой, и я сел рядом на комингс.

— Ссадина твоя как?

— Заживает.

— Дай гляну.

Он размотал тряпицу и показал руку, и я даже растерялся. Показал он, я думаю, потому что рана уже выглядела прилично. Отказать вторично было бы приметнее, чем показать.

Ссадина у него заживала, и заживала правильно. Промыта, края чистые, корка ровная. Более того, промыли её чем-то путным, а вовсе не морской водой, и повязка лежала так, как её кладут люди, знающие толк.

— Кто перевязывал?

— Сам.

— Складно у тебя вышло.

— Чего тут складного, — он уже сматывал тряпицу обратно. — Тряпицу помочил да обвязал.

— А откуда чистую ветошь взял, если в лазарет не заходил?

— Да по случаю. Дозвольте идти, вашбродь, боцман хватится.

И ушёл. «По случаю» — единственный ответ за день, который прозвучал не гладко. Да и промывное на корабле бывает в двух местах, в лазарете и у баталёра, а в лазарет он не заходил. Стало быть, у баталёра. А баталёр у нас Арсений Кузьмич, и с ним я поговорю.

Третий раз я ловить его вовсе не стал. Просто пошёл следом и поглядел, как он живёт.

Работал он споро. Бегал по трапам легче меня втрое. С матросами