Начало пути - Игорь Алмазов

И ни разу за весь день никто не хлопнул его по спине.

Вот это я отметил особо. Юнгу на корабле треплют, толкают, дают подзатыльники, и он от этого уворачивается со смехом, потому что так тут заведено. А этого никто не трогал, и я не понимал отчего, покуда не сообразил.

Он держал расстояние. Всё время, со всеми, ни на минуту не забывая.

Я стоял у грот-мачты и глядел ему вслед, и в голове у меня складывалось скверное.

Пугливый мальчишка прячется, я таких навидался. Он забивается в угол, отводит глаза, врёт неумело и попадается на втором же вопросе. А этот не прятался ни разу. Он уклонялся, и уклонялся мастерски. Всякий его ответ был вежлив, короток и правдоподобен. Всякий уход был по делу.

Так себя ведёт не робкий мальчишка.

Так ведёт себя человек, который держит оборону и знает, что ему есть что терять. И я это отчётливо видел.

И тут мне в голову пришла мысль, от которой я даже остановился.

А не от Компании ли он?

Евграф Саввич ведь сказал мне прямо, у телеги с известью, ласково и между делом. Что свет клином на мне не сошёлся, и на шлюпе есть кому передать поклон. Я тогда решил, что он меня попросту стращает.

А если нет?

Юнга ходит везде, я сам это наблюдал целый день. Носит воду в кают-компанию, таскает баки, бегает с поручениями. Его никто не замечает, потому что юнга есть предмет вроде ведра. Лучше не придумаешь, ежели тебе надо слушать.

Я стоял и раскручивал эту мысль дальше, и она мне нравилась всё больше, покуда я не поймал себя за руку.

Стоп, доктор.

Я сейчас подозреваю пятнадцатилетнего мальчишку в том, чем занят сам.

У меня в сундучке лежит тетрадь, куда я пишу для человека Компании. У меня есть бумага с подписью, по которой я обязан доставлять уведомления. Я уже сдал одно, пусть и пустое, и собираюсь сдавать дальше.

Я и есть тот самый человек, которого ищу.

Я постоял ещё немного, глядя, как Ермаков исчезает в люке, и пошёл вниз.

Хватит. С юнгой я разберусь позже, никуда он с корабля не денется. Сперва надо разобраться с собой.

* * *

Вечером я сел с тетрадью и стал размышлять над собственным положением, как раскладывал бы историю болезни.

Что имеем.

Сто двадцать рублей, взятых предшественником, я потратил до копейки на известь, мыло, уксус и полотно. Возврату они не подлежат, потому что их больше нет.

Бумага с моим обязательством доставлять уведомления лежит в запертой конторке трактира «Якорь».

Одно уведомление сдано. Пустое, но сдано.

Мы уходим двадцать шестого августа. Нынче седьмое.

И вот тут я обнаружил то, что не давало мне спать третью ночь.

Всё дело в сроке.

Сегодня, покуда мы стоим на Кронштадтском рейде, я могу пойти к Головнину и рассказать всё. Меня вербуют. Вот кто, вот чем держит, вот бумага, вот что я им сдал. Я не служил им ни дня и служить не собираюсь.

И как бы капитан ни рассудил, я в этом разговоре буду человеком, который пришёл сам. Худшее, что мне грозит, это списание на берег и долговая яма. Скверно. Но это ещё жизнь.

А теперь возьмём двадцать седьмое августа. Мы в море, берега нет, и я тот же самый человек с той же бумагой, только молчавший.

И вот тогда всё переворачивается.

Тогда я уже не признаюсь. Тогда я попадаюсь. Тогда каждый день моего молчания работает против меня, и любой донос, чей угодно, обращает подозреваемого в изобличённого. Списать меня некуда, оправдаться нечем, а два года в закрытом деревянном ящике с капитаном, который считает тебя предателем, это, я думаю, хуже долговой ямы.

Покуда признание можно сделать добровольно, оно чего-то стоит. Через двадцать дней моё будет стоить ровно ничего.

Я это записал и подчеркнул.

В прошлой жизни у меня было одно правило, которое я вбивал ординаторам годами. Есть операции, которые сегодня делаются легко, а через месяц не делаются вовсе. И когда такая перед тобой, ты не ждёшь удобного случая. Ты берёшь и делаешь, потому что удобного случая не будет.

Ну вот. Стало быть, идти.

Только идти надо не с пустыми руками.

Я расписал себе три задачи и честно признал, что решения нет ни у одной.

Первая. Деньги. Явиться к капитану и сказать, что я должен человеку Компании сто двадцать рублей, которых у меня нет, значит остаться должником и после разговора. Долг никуда не денется, Евграф Саввич никуда не денется, и всё, чего я добьюсь, это перестану быть тайным должником, а стану явным. Деньги надо вернуть.

Вторая. Бумага. Даже если я принесу деньги, расписку он мне не отдаст, потому что в его конторке лежит подписка на уведомления, а вовсе не долговое обязательство. Он мне про это сказал прямо и с удовольствием. Значит, надо придумать, как сделать её бесполезной.

Третья. Разговор. Что именно сказать Головнину, в каком порядке и чего просить.

Над третьей я сидел дольше всего и понял, что просить, пожалуй, ничего не стану. Просить у такого человека есть вернейший способ проиграть.

Ладно. Сперва деньги.

* * *

Добывать их я начал с восьмого числа, и добывал их так, как добывает всякий врач, оказавшийся на мели.

Кронштадт для этого дела оказался местом благодатным.

Тут стояли купеческие суда, работала верфь, шли артели, а госпиталь я насчитал один, казённый, и попадали в него либо служивые, либо те, кому совсем худо. А между этими двумя краями оставалась целая толпа народу, которому лекарь нужен, а идти некуда, некогда и не по карману.

Ко мне пошли мастеровые с ушибами и порезами. Купеческие матросы, которых в казённый госпиталь не берут. Трактирная прислуга и лавочники с их вечными животами.

Первый мой заработок вышел смешным.

Кузнец с верфи третью неделю ходил с гвоздём в ноге. Вернее сказать, с тем, что от гвоздя осталось. Наступил, вытащил, а ранка закрылась поверху, и под ней копилось. Нога у него распухла, ходил он на пятке, и лечили его до меня хлебным мякишем с солью.

Я вскрыл, выпустил, промыл и велел ходить ко мне три дня подряд.

— Сколько с меня, господин лекарь?

— Полтину.

Он поглядел на меня с недоверием, потому что цена была вдвое