Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Лиза, ты главное не расстраивайся. — быстро добавляет Яна: — ну уволился и что? Главное, что жив и здоров и все с ним хорошо. Лиза⁈ Лиза!! — она с округлившимися глазами смотрит как Лиза решительно отбирает плоскую фляжку виски у Инны, откручивает крышку и делает два глотка. Закашивается и вытирает рот предплечьем. Яна тут же бросается похлопать ее по плечу.

— На. — Лиза толкает фляжку ей в руку: — вкус отвратительный, всю глотку обожгла, на, пей.

— Но я… — Яна открыла было рот, но взглянула на Лизу и взяла фляжку. Отпила глоток и прислушалась к своим ощущениям.

— Не так уж и плохо. — сказала она: — но, Лиза, в самом деле — не расстраивайся ты так. Сейчас мы посидим, поговорим… кха-кха! — она откашлялась и передала бутылочку дальше — Оксане Тереховой: — на вот.

— Она ж весит как мешок картошки, ее с запаха вынесет. — говорит Инна: — Ксюха, не пей, тебя снова накроет.

— То есть о ее чувствах ты печешься… — говорит Лиза.

— Ну вот, началось. — закатывает глаза Инна: — да именно, потому что я о тебе забочусь, дура ты такая, я и говорю тебе все это! Мне вообще было бы легче как вот эти две дуры — ничего тебе не говорить, вон, подарочек из-за границы получить и радоваться, какая ты умная и классная, Лиза! И как тебе повезло с Поповичем и что вы скоро поженитесь, заведете детей, купите себе квартиру на Профсоюзной, и ты ему свитер с оленями свяжешь.

— Две дуры?

— Не до тебя, сейчас, Ксюха.

— Девочки, не ссорьтесь!

— Вот скажи, Баринова, если бы я хотела поссориться, а ты со своим «девочки не ссорьтесь» влезла бы — как бы это помогло, а?

— Оксана, не пей!

— Две дуры?

— … так что даже не смей тут говорить, что я о тебе или о твоих чувствах не думаю, дура ты заграничная! Да если бы мне было плевать, я бы и слова не сказала! Думаешь мне охота каждый раз с тобой сраться из-за твоего Поповича⁈ Со своей лучшей подругой!

— Если ты моя подруга, то ты должна меня поддерживать, а ты! Ксюха, дай-ка сюда бутылку!

— Не дам. — говорит Оксана и сдувает волосы со лба: — она меня дурой назвала. И Янку тоже.

— Она это не со зла. — пытается уладить все миром Яна: — она на самом деле так не думает.

— Думаю! — встает и упирает руки в бока Инна: — еще как думаю! Вы все тут дуры! Эта вон решила со своим учителем физкультуры замутить, идиотка! А ничего что это именно твоя мама и пожаловалась, что ты и Попович слишком уж «запанибрата», а?

— Чего⁈ — от лица Лизы отлила кровь и на секунду она стала белой как мраморная статуя.

— Того! — Инна протягивает руку и после короткой, но интенсивной борьбы — отбирает бутылку у Оксаны: — отдай, мне тоже выпить сейчас нужно. — девушка решительно отпивает из горлышка.

— Сильная… — жалуется Оксана и дует на пальцы: — отдавила два пальца, горилла…

— Моя мама… — выдавливает из себя Лиза и садится на скамейку за стол, так, словно ей ноги подрубили: — быть не может…

— Еще как может. — безжалостно режет по живому Инна: — она и устроила все это собрание и жалобу директору написала, да не одну. Штук пять.

— Мама… — бормочет Лиза: — как? И… зачем?

— А ты, наверное, с мамой делишься всем. — предполагает Яна: — у вас же хорошие отношения. Со взрослыми всегда так — ты им доверяешь, а они потом обязательно это против тебя же и используют. Так всегда, сперва говорят «говори правду и тогда ничего плохого не будет, главное, чтобы ты правду сказала», а потом оказывается, что лучше бы молчала вообще. Я вот маме про лагерь рассказала и про то что мы самогонку Ксюхину пили и что подглядывали за Поповичем, так она только посмеялась и сказала что они в юности еще и не такое творили… а потом на родительском собрании все разболтала!

— Так это из-за твоей мамы все узнали про нас⁈

— Она не хотела! Случайно вырвалось. Откуда она знала, что все так воспримут…

— Дура ты Баринова и мама твоя от тебя недалеко ушла, вот нашла, о чем говорить с родителями. — качает головой Оксана Терехова: — если мой отчим узнает, что я у него самогонку сперла, то или убьет на месте или посадит с собой пить… и я еще не знаю, что хуже. Пожалуй, лучше пусть сразу убьем, меньше мучаться буду…

— А… твои родители не узнали? — осторожно спрашивает Яна.

— Мои предки на родительские собрания не ходят. — гордо заявляет Оксана: — они ж прекрасно понимают, что ничего хорошего там не услышат. Это вы все… отличницы, комсомолки, активистки. А я — андерграунд и темная сторона Луны, у меня свое виденье мира. Я может Ван Гог. Непризнанная гений.

— Моя мама меня предала. — говорит Лиза, уставившись в пространство стеклянными глазами: — а ну дайте мне бутылку, мне нужно выпить. Теперь-то я знаю почему взрослые так сильно хотят забыться в алкогольном угаре. Это вовсе не из-за экзистенциального ужаса бытия как Хемингуэй писал, а потому что все вокруг сволочи…

— Так это и есть экзистенциальный ужас бытия — осознавать, что все вокруг сволочи. — тихонько замечает Оксана: — а особенно страшно, когда это близкие люди.

— Предавать могут только близкие. — замечает Яна: — далекие не могут предать, потому что предать — это злоупотребить доверием. А если ты человеку и так не доверяла, то и предать он тебя не может. И вообще, то что твоя мама нажаловалась на Поповича это не предательство. Она просто по-своему за тебя беспокоится.

— Лучше бы нож в спину