Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

серьезно изранил любого гуса, отважившегося напасть на него, а Малыш выглядел целым и невредимым. Поразмыслив обо всем этом, я решил после полудня вздремнуть, а после затени постеречь лодку с ним вместе.

Шлюп больше не качало с борта на борт, да и нос он к этому времени задирал куда меньше, чем после того, как я поднял топсель. Вскарабкавшись на мачту, чего давненько уже не проделывал, и отметив, что задача эта, вопреки моим воспоминаниям, не так-то проста, я огляделся вокруг. Сверху остров, замеченный мною по левому борту, несмотря на изрядное расстояние, оказался виден как на ладони. Среди плоской зеленой равнины чуть выше уровня моря темнели пятнышками кусты и невысокие, покачивавшиеся на ветру деревца.

Стоило повернуться к правому борту, мне показалось, что там, в волнах, виднеется еще один остров наподобие первого.

– Если это части одного и того же материка, возможно, мы отыскали западный континент куда быстрей, чем рассчитывали, – сообщил я Малышу, хотя понимал, что надеяться на такую удачу не стоит.

Дело мало-помалу шло к вечеру. С течением времени морская трава в воде становилась все гуще и гуще, но плавника в ней не попадалось.

* * *

Однажды на берегу реки мной овладело ощущение, что мы со Взморник здесь не одни, что рядом есть некто третий, но кто? В голове сразу же промелькнуло с полдюжины догадок, самыми очевидными и убедительными из которых оказались две: что нас, не обнаруживая присутствия, сопровождает Мукор и что за нами в силу каких-то собственных соображений крадется оставивший шлюп Крайт. Согласно же самому невероятному (честное слово, рассказывая о нем здесь и признаваясь, что в самом деле едва не принял его всерьез, я горю от стыда) домыслу, этим третьим был незримый демон, пущенный по нашему следу шаманом, чьей помощью мы пробовали заручиться накануне вечером, похвалявшимся, будто проделывать подобное ему доводилось не раз. Более часа провел я в нешуточном беспокойстве и лишь после этого наконец сообразил, что чую всего-навсего Малыша, которого в силу какой-то оплошности разума перестал считать за обычного зверя.

Впрочем, к этому вполне мог иметь какое-то отношение и тот шаман, поскольку народы запада, в отличие от нас, не разделяют все живое на людей и зверей. К примеру, стригведь с их точки зрения – личность, причем личность немаловажная, а Малыша они вовсе считали кем-то вроде нашего сына – приемного сына либо по меньшей мере воспитанника. Узнав об этом, я невольно заулыбался: ведь таким образом их с Крайтом следовало считать братьями.

Точно так же вышло и в тот день. Задремавший в тени фордека, я чувствовал, что со мною в лодке идет к западу еще один мореход, а значит, пока море спокойно, можно отдыхать. Если потребуется, он возьмется за румпель, а в случае надобности возьмет на гроте еще риф-другой.

Проснувшись, я обнаружил, что солнце касается горизонта. Ветер ослаб до легкого дуновения, и стаксель, спущенный (в чем я почти не сомневался) мною собственноручно, прежде чем лечь, оказался поставлен снова. Отдавая последний риф грота (хотя я полагал, будто взял два) и добирая шкоты, я объяснял Малышу, что и для чего делается, но Малыш, если даже понял хоть что-нибудь, не ответил ни словом, ни даже звуком.

– Хочешь поспать? Давай, твоя очередь, – сказал я ему.

К немалому моему удивлению, Малыш, совсем как я, улегся под крохотным фордеком, однако меньше часа спустя проснулся и поднялся. После этого мы несли вахту вдвоем.

Впрочем, следить было особенно не за чем. Казалось, вокруг все спокойно… только водоросли сделались гуще прежнего: я чувствовал, как они замедляют наш ход, расталкиваемые форштевнем, точно плавучие льдины. Разморенный спокойствием и тишиной, я клевал носом у румпеля, но вдруг Малыш, возбужденно захрюкав, с разбегу прыгнул за борт.

Как я уже говорил, плавал он, обладавший четырьмя парами прекрасно приспособленных для этого сильных коротких лап, быстрее и увереннее любого известного мне человека. Минут десять, если не больше, я глядел ему вслед, любуясь неярко мерцающим зеленоватым следом, оставляемым им на поверхности, а затем темное пятнышко его головы затерялось среди невысоких волн. После стольких дней все менее сдержанного, напряженного товарищества меня, оставшегося на борту в одиночестве, охватила странная грусть: казалось, я в одночасье осиротел.

Еще этак через полчаса Малыш вернулся к шлюпу. Греб он по-прежнему мощно, но вперед на сей раз продвигался гораздо медленнее, так как толкал грудью небольшое деревце с корнями и даже листьями. Я-то надеялся наловить плавника в виде обломка бревна либо нескольких сучьев, а тут… словно все боги разом решили прийти мне на помощь!

Втащить деревце в шлюп не удалось: для этого оно оказалось слишком уж велико. Принайтовив его к борту, я принялся рубить ветки, пока не наполнил наш небольшой дровяной ящик доверху. Большой, увесистый охотничий нож Жилы позволял не только резать, но и рубить, пусть даже с трудом. Топорик (тут я с нешуточной ностальгией вспомнил тот самый топорик, которым Шелк пользовался, чиня крышу нашего мантейона, а после оставил на вилле Крови) был бы намного удобнее. Подумав об этом, я решил при первом же случае пополнить таким же хозяйство шлюпа, однако сие решение, при всей его мудрости, нисколько не помогло мне, перегнувшись через планширь, отсекать от ствола гибкие, пружинистые ветви, еще полные сока и убранные зеленой листвой.

– Надеюсь, погреться у огня нынче же ночью ты не рассчитывал, – заметил я, оглянувшись на Малыша. – Твою добычу еще сушить и сушить… иначе не загорится.

Малыш принялся философски жевать сочный зеленый прутик.

– А знаешь, на минуту мне показалось, будто я вижу кого-то за бортом… – Прозвучало это так глупо, что я устыдился собственных слов, пусть даже их не слышал никто, кроме маленького гуса. – Будто там, под водой, виднеется невероятно бледное лицо. На самом деле это, наверное, была рыбина или всего-навсего бревно… обыкновенный топляк.

На морде Малыша отразился явный скепсис.

– У некоторых деревьев кора белая, – счел нужным пояснить я и, чувствуя, что он еще сомневается в моей правоте, продолжил: – Не все они, видишь ли, бурые или черные… или зеленые. Белые встречаются тоже. Вот ты, прежде чем тебя изловили, наверняка жил в горах, а стало быть, не раз видел там снежную березу, а еще, надо думать, знаешь, что древесина под корой множества деревьев именно белая либо чуть желтоватая. Ну а бревно, долгое время плававшее в воде…

Тут я прервал этот дурацкий спор, так как над волнами разнеслось пение. Нет, пела вовсе не Взморник, чья песнь терзает