Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– собирай сколько хочешь. На первый взгляд поселение показалось мне откровенно бедным, однако теплые, толстостенные дома с громадными каменными очагами здесь попросту не нужны. Конечно, сплошь привозные металлы изрядно дороги, но в конечном счете сие обстоятельство вполне может оказаться благословением богов.

Надо заметить, богов здесь, естественно, чтят тех же самых, привычных нам по Круговороту. Куда больше жертв, чем всем остальным вместе взятым, достается Эхидне, однако изображают ее обычно в виде любящей матери, держащей на коленях слепого Тартара, тогда как прочие ее чада толпятся вокруг, наперебой добиваясь внимания. Из волос богини выглядывают одна-две змеи, а ее образ в храме украшен еще парой змей, обвившихся вокруг щиколоток. (Тут следует объяснить, что наш народ ничуть не боится змей. Их здесь почитают созданиями едва ли не сверхъестественными, если не меньшими божествами, и выставляют для них на крыльцо миски молока пополам с пальмовым вином, так что даже мать-богиня, окруженная скопищем ручных змей, отнюдь не кажется чем-то из ряда вон. Кстати, за все время моего пребывания здесь мне не докладывали об укушенных змеями ни единого раза.)

* * *

В прошлый раз взявшись за перо, я намеревался рассказать об освоении Синего, но, вижу, отклонился от темы, принявшись описывать это поселение, Гаон.

Едва не написал «этот город», однако в величине Гаон намного уступает и Вирону, и чужеземным городам, которыми я любовался с борта воздушного корабля генерала Сабы. В Вироне насчитывалось более полумиллиона жителей. Возможности точно выяснить, сколько человек живет здесь, в Гаоне, у меня нет, но вряд ли их наберется хотя бы в десять раз меньше.

Пиратская лодка выскользнула не из поселения, но из небольшой пресноводной бухточки, где до последней минуты пряталась от меня за нависшими над водой ветвями деревьев. До смерти не забуду, как она в тот момент выглядела – черная, точно смоль, на фоне теплой зелени листьев и серебристо-лазурной прохлады моря! Сплошь черная обшивка, и мачты, и реи, и темно-бурые паруса тоже казались почти, без малого черными… Вспоминая о ней сейчас, за письменным столом в собственной спальне, я ее больше не боюсь, так как сознаю: ее хозяева наверняка рассчитывали, что за нею будут охотиться, и постарались, чтоб их лодка исчезала из виду, едва солнце скроется за горизонтом. Шириной она уступала шлюпу вдвое – ну, может, чуточку меньше, зато длиной превосходила наше суденышко даже более чем в два раза, а треугольные паруса на двух ее мачтах были так велики, что крепкий порыв ветра наверняка уложил бы черную лодку на бок. Команду ее составляли, по-моему, человек восемь, если не девять, по большей части женщины. Одна из них, стоявшая на носу, закричала, веля мне спустить паруса. Вместо этого я выхватил из рундука подаренное Мозгом пулевое ружье, зарядил его, а еще несколько патронов сунул в карман.

– Спустить паруса! – вновь крикнула она.

Я спросил, что ей от меня нужно.

Ответом мне был выстрел.

Тогда я вскинул ружье к плечу. Стрелять из таких мне доводилось нечасто, однако я изо всех сил постарался вспомнить все, что когда-либо о них слышал, все советы Жилы, не считая еще сотни знатоков, – как держать пулевое ружье, как целиться, как метко и быстро стрелять. До сих пор помню, с каким трепетом в сердце щелкнул предохранителем, взял на мушку пиратскую лодку и нажал спуск.

Ружье, гневно грохнув, судорожно дернулось в руках, едва не сбив меня с ног, однако, насколько я мог судить, мой первый выстрел оказался таким же безрезультатным, как и их. Прежде чем я успел выстрелить во второй раз, у борта со мною рядом, хищно ощерив клыки, встал Малыш.

Однако грохот выстрела разбудил не только Малыша, но и мой разум. Отложив пулевое ружье, я развернул шлюп как можно круче к ветру и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на вражескую стрельбу, подобрал грот. Оглянувшись назад, на длинное черное судно, пустившееся за нами в погоню, я обнаружил, что поступил совершенно верно: удержаться на нашем курсе (а шли мы почти прямо в открытое море) пиратской лодке оказалось не под силу.

Жутко раскачивавшийся шлюп зарывался бушпритом в волны, подбрасывавшие кверху его корму, когда ветер становился встречным. Тем не менее я вернулся к пулевому ружью и, сделав еще два-три выстрела, понял: стрелять нужно, когда корма достигает высшей точки подъема, как раз перед тем, как, ухнув вниз, уйти у меня из-под ног. Дело тут же пошло на лад. Досылая в патронник новый заряд, я с изрядным удовлетворением полюбовался, как палившая по мне женщина, кувыркнувшись через борт, с плеском падает в море.

– Курс на Пахароку! – сообщил я Малышу, перезарядив ружье выуженным из кармана патроном, а Малыш серьезно кивнул, показывая, что известие понял и принял к сведению.

Конечно, тут моя интуиция опередила рассудок, однако, выстрелив снова, я понял, что ничуть не ошибся. Лишившись одного из товарищей, команда черной лодки наверняка постарается не упускать нас из виду до затени, а ночью занять позицию между нами и Большой землей, в рассуждении, что мы идем к какому-то из северных портов и, полагая, будто за нами больше не следят, повернем на северо-восток. Что ж, мысль здравая: поступив так, с ростенью мы, если им повезет, снова окажемся у них на виду…

– Если карта Вейзера не врет, море в этом месте должно быть намного шире, – пояснил я Малышу, – и пересекать его напрямик опасно даже для лодок куда больше нашей, с командой из нескольких человек и обильным запасом провизии. Однако возвращаться назад и снова столкнуться с этой черной лодкой гораздо, гораздо опаснее, а пойдя напрямик, мы сбережем кучу времени.

Тут я едва не добавил: не нравится, дескать, моя идея – пожалуйста, прыгай за борт да плыви куда хочешь, однако Малыш так доверчиво кивнул головой, что мне сделалось не на шутку стыдно.

Пожалуй, вместо этого мне следовало бы устыдиться убийства той женщины, рухнувшей в море с борта черной лодки. Лишение жизни человеческого существа – ужасный грех, а убивать кого-либо мне не доводилось давным-давно, с тех самых пор, как мы с Крапивой (а также Мозгом, Склеродермой и многими другими) отбивались от штурмовиков генералиссимы Сийюф в подземельях под родным городом. Действительно ужасный, как в глазах разума, так и в глазах совести… однако убийство отнюдь не всегда кажется ужасным грехом. В то время я куда больше заботился о собственной жизни, чем о ее, и, будь это в моих силах, с радостью отправил бы