Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

class="p1">Я остановилась у кромки бассейна и наклонилась – вода дрожала от легких дуновений ветра, и мое отражение в ней расплывалось. Я провела пальцами по прохладной поверхности и заговорила, не оборачиваясь:

– Здесь тихо.

Хенса подошла ближе. Ее взгляд встретился с моим в воде.

– И что ты слышишь в этой тишине?

Я повернулась к ней.

– Себя. И пожалуй, страх. Сейчас я понимаю – все только начинается.

Хенса, не дожидаясь приглашения, присела рядом со мной на край каменного бортика. Ее движения были спокойны, грациозны, словно она чувствовала себя здесь как дома. С легким всплеском она опустила ноги в воду. Ткань платья намокла и потемнела, расползаясь по ее лодыжкам, как водоросли.

– Ты, наверное, хочешь узнать, почему я приняла твою сторону, – сказала вдруг она. Ее голос был тихим, но звучал уверенно. Ни капли смущения.

Да, именно это я и хотела спросить, но не решалась. Я изучала ее профиль – тонкий нос весь в веснушках, миниатюрный подбородок, пушистые, рыжеватые волосы, которые слегка завивались от влажного воздуха. В этом лице не было ничего масерского. Ее кожа, ее походка, ее привычка смотреть в глаза чуть дольше, чем принято, выдавали ее: она чужестранка. Но откуда?

– Сначала Меритмут приставила меня к тебе, – начала она, заглядывая в водную гладь. – Сразу после того, как ты выбрала стать хенеретет. Она не думала, что ты опасна. Она боялась, что тебе причинят вред. Добрая она женщина. Богами нам послана. Нам, с чужих земель – прислужникам Сета.

Я слушала ее и не удивлялась. Это похоже на Меритмут. Она никогда не говорила мне об этом напрямую, но теперь я понимала, почему Хенса всегда была рядом.

– Я просто помогала ей, – продолжила почитательница. – Следила, чтобы ты была в безопасности. А потом…

Она замялась. Губы ее дрогнули, и я повернулась к ней, почувствовав, что приближается нечто важное.

– Потом мне были… видения.

Мои брови взлетели вверх.

– Со мной заговорили боги, – выдохнула она, и впервые за все это время ее взгляд нашел мой. Было в нем что-то странное: не фанатизм, нет, скорее, чистая, тяжелая уверенность. – Клянусь своим ка, Наура. Я думала, что схожу с ума. Сначала. Но это повторялось. Снова и снова.

Я затаила дыхание. Внутри что-то сжалось – остро и холодно, как металл.

Голоса. Видения. Слова, звучащие не в ушах, а глубже – изнутри тебя. Я тоже их слышала.

– И что они говорили тебе?

– Что ты избрана, – ответила она без паузы. – Что ты должна жить. И что я должна сделать все для этого.

По спине пробежали мурашки. Меня снова охватило то странное ощущение, будто я стою у подножия чего-то огромного – древнего и живого. Конечно, я могла бы списать ее слова на безумие. На яды, на сны, на сугубо женскую впечатлительность, как бы сказали у меня на родине. Но… я ведь тоже их слышала. Голоса.

Может, нас просто кормили одной и той же пищей, а она была отравлена? Или воздух в храме так воздействовал на разум? Все возможно. Но…

Я не успела задать следующий вопрос. За спиной послышались быстрые шаги. Я мгновенно поднялась. Сердце подскочило к горлу.

Нужно носить с собой оружие.

Но это была не угроза. Это была моя мать.

Октавия появилась между высокими сикоморами. Она бросила короткий взгляд по сторонам, словно ища стражу – но вокруг никого не было. Лишь мы с Хенсой и шелест листвы. А когда она убедилась, что никто не подслушивает, ее глаза впились в мою спутницу. С укором. С подозрением.

Хенса медленно поднялась, и на каменные плиты сада с ее подола закапала вода.

– Если ты не возражаешь, я останусь во дворце. Пока… все не уляжется, – сказала почитательница.

– Конечно, – ответила я, осторожно, наблюдая за напряжением между ней и мамой. – Сколько понадобится. Можешь выбрать любые покои. Тут, кажется, осталось немало спальных мест для девушек из гарема, а Небтауи так его и не набрал.

Девушка молча кивнула, скользнула взглядом по саду и уже хотела уйти… но задержалась на миг. Сделала шаг ко мне и, наклонившись ближе, произнесла почти беззвучно, едва шевеля губами:

– Не стоит ей доверять.

Я замерла.

Хенса выпрямилась, развернулась и ушла, оставив за собой цепочку мокрых следов. Как будто вынырнула из другого мира – и снова исчезла.

Мы остались с мамой наедине. Где-то вдалеке защебетала птица, и этот беззаботный звук почему-то казался мне неуместным. Воздух стоял тяжелый, липкий – от жары и тайн.

Мама сделала шаг ко мне. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ дрожала невыраженная тревога.

– Дочь… пока никого нет… – Она еще раз огляделась. Настороженный взгляд скользнул по кустам, по тропинке, по стене дворца, словно она ожидала, что из тени вот-вот кто-то вынырнет.

И тогда – неуклюже, резко, с движением, которое выдавало ее напряжение – она сунула руку в вырез платья и извлекла сложенный вчетверо клочок бумаги. Край был потемневшим, будто его мяла сотня ладоней. Я напряглась. Пальцы сами потянулись – осторожно, как будто в этом кусочке папируса скрывался яд.

– Что там? – спросила я почти шепотом. Жажда узнать, что там написано, и страх боролись друг с другом, как зверь и гладиатор на арене.

Мама шагнула ближе. Ее лицо вспыхнуло жаром, в глазах плескалась мольба.

– Послание от отца, – выдохнула она с таким напряжением, будто передавала всю значимость момента.

Меня пронзила невидимая игла. На миг все исчезло – сад, мама, воздух из легких. Только слова. Послание от отца. Мысли оплавились, чувства смешались в грохочущий гул.

Руки затряслись. Я развернула листок.

Буду ждать в Лептисе, дочь.

Отец

Все внутри меня обрушилось. Огонь и лед, гнев и слабость.

Я уставилась на слова – буквы плясали перед глазами. Его почерк. Корявый, наклоненный. Живой.

Я подняла взгляд на мать. В груди поднималась буря – разочарование, надежда, злость, неверие.

– Поезжай, дочь. – Голос ее вдруг стал острым, как натянутая струна. Она схватила меня за руки – крепко, с силой, неожиданной для уставшей женщины.

Я резко отпрянула, сама не понимая почему. Меня охватил гнев.

– Прошу тебя! – закричала она, отчаяние прорвалось наружу. Ее пальцы дрожали.

– Откуда у тебя это? – Я смотрела на нее, и сердце отказывалось принимать простое объяснение. Все во мне кричало: не верь.

– Твой отец отправил меня сюда. Он не предавал нас!

В ее глазах была настоящая боль. Губы задрожали. Слезы проступили, заливая морщинки у переносицы.

– Лоллиан… Он пытался его защитить… но…

Голос сорвался. Мама всхлипнула, уткнулась