Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

Рядом на ящике из-под патронов его напарник, обмотанный грязными бинтами, молча и методично чистил затвор автомата, как будто счищая с металла собственную усталость.

Чуть дальше – приглушенный стон, скрип придавленных пружин койки, влажные шлепки плоти о плоть:

– …Да… выжми меня уже, дорогой… да… давай! – стонал женский голос, сонный и усталый одновременно.

Из-за брезента доносилось тяжелое сопенье и чавканье.

Из следующей щели тянуло едким дымом махорки и вонью перегоревшего транзистора. Там в сизом мареве двое, почти сцепившись, шипели друг на друга.

– Я из-за тебя костюм заложил! Ты мне что сказал?! Где теперь мои деньги, гад? Я не буду ждать, сдам тебя бандитам, и пусть они уже разбираются!

Один ткнул пальцем в грудь другого, тот отшатнулся, задев плечом гирлянду гильз, висящую на гвозде. Металл упал, звякнул тоскливо и безнадежно.

Еще в одной клетушке кто-то громко закашлял, потянулся к тумбочке, хрипло позвал:

– Там в ящике лекарство. Посмотри…

Сорока отполз от дыры, сердце колотилось где-то в горле. Он пополз дальше, и труба вывела его прямиком в весьма обширное сумрачное пространство главного ангара Рембазы.

Здесь был уже не «Панас», а сердце Черной крепости. И даже воздух гудел иным, низким гулом – не отчаянием, а какой-то напряженной, ржавой жизнью бандитского логова.

Самое примечательное – откуда-то из динамика прямо в ангар лилась музыка. Негромко. Что-то из классики. Скрипка, и с ней – фортепьяно.

Прямо под трубой у сложенных в пирамиду ящиков три бандита в засаленных комбинезонах о чем-то яро спорили, перекидываясь в карты. Что примечательно – у всех лица были скрыты масками и респираторами.

– Я вот что думаю, пацаны. Мамонт совсем плох. Дня ж три, а то и четыре в люди не выходил…

Говорили они тихо, шептались между собой.

Один, в пятнистом камуфляже, с силой швырнул карту на ящик:

– Козырь!

Другой тяжело вздохнул, сгреб карты себе и добавил:

– Чую, Яга подсиживает. Старшим себя возомнил. Парни из охраны давно шепчутся, что он корону на себя примеряет.

– Тише вы, не здесь, – шикнул на них третий.

– Да говорю тебе – Яга на место бугра метит. Хитрый…

Второй, что взял карты, хрипло кашлянул, стянул маску с лица и потянулся за плоской флягой:

– К черту этот масочный режим, сушняк гложет.

У дальней стены, где из ржавой бочки валил едкий черный дым, грелись у импровизированного костра еще люди. И один, молодой, в респираторе, с лихорадочным блеском в глазах с остервенением точил о точильный камень кривой нож. Искры с шипением разлетались в полумрак, оставляли на его куртке черные точки. Рядом старый бандит, с облезлой шеей, в шрамах и порезах, как на топографической карте былых разборок, молча и сосредоточенно набивал обоймы, пальцы его двигались лихо и машинально – дело привычное, делал это тысячу раз.

– Давно Вишня не появлялся, – заметил один из них. – Он с прошлого раза как взял партию, так тишина…

– Это который диггерам «винты» толкает? – спросил его другой.

– Ага. Уже неделю ни слуху ни духу. Надо бы проведать.

У огромных, наглухо заваренных ворот на расширенном табурете сидел часовой. Он не дремал, а замер в неестественной и напряженной позе, положив на колени обрез. Взгляд его был устремлен в щель между воротами, в узкую полоску рыжего ядовитого света снаружи. Он не мигал, будто врос в свое место и стал его частью.

Из-за угла, откуда пахло соляркой и металлической стружкой, донесся взрыв грубого смеха. Там, в тени брошенного с незапамятных времен ЗИЛ-130, покрытого ржавчиной, трое бандитов играли в «слабо». Один, рыжий и конопатый, пытался одной рукой удержать странный яркий предмет неясной формы, кричал: «Горячо!» Его напарник давился от смеха.

В самом центре, как броненосный идол, стоял остов уже давно сгнившего трактора «Беларусь» с сорванной кабиной и свежими следами сварки на раме – видимо, его разбирали на запчасти или пытались переделать во что-то. Возле него еще двое бандитов – вероятно, часовые – не спеша прогуливались по ангару, болтая между собой.

– Прикинь, вчера Брызговик на штраф напоролся! Бугор с него долю взял – за то, что масочный режим нарушил!

– Да иди ты, в натуре?

– Ага. Так и так, мол, нарушение карантинных мер.

– Дела… да скорей бы уже этот карантин прошел. Или, на худой конец, вакцина какая появилась. Надоело «резину» носить.

Они прошли дальше, и их разговоры постепенно затихли.

Это был не гарнизон, готовящийся к обороне. Это был муравейник, живущий своей привычной, грубой и циничной, но в то же время устоявшейся жизнью. Той, в которой хватало дела всем и каждому. Тут было место и скуке, и злобе, пьянству, даже похоти. Они не выглядели как орда – каждый был здесь со своей судьбой, втоптанной в грязь сапогами, со своей усталостью, вмятой в плечи тяжестью бронежилета.

Сорока затаился в своей ржавой утробе, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Под ним кипела настоящая жизнь. Пусть и не такая, о которой стоит грезить, но жизнь.

Впереди метрах в десяти мрак рассекал тусклый желтоватый прямоугольник света – то ли открытый люк, то ли снятая решетка. Сорока, превозмогая ноющую боль в спине, пополз к нему, вспоминая слова Лучины: труба должна была вывести его прямиком к каморке Хандры. Значит, это оно. Конец пути.

Сталкер натянул на лицо резину – противогаз Лучины в отличительном черном окрасе. Поверх его комбинезона надел и бандитский плащ.

Приблизившись к проему, Сорока убедился: Лучина не врал. Прямо под собой он увидел человека за верстаком.

Это был техник бандитов.

Хандра оказался тощим бородатым мужиком лет сорока, сгорбленным над верстаком в позе вечного просителя. На голове, несмотря на духоту в каморке, – засаленная вязаная шапка, на теле – рваная кофта, густо усыпанная окалиной и пятнами припоя. С переносицы съехали старые, в толстой оправе очки, одно стекло в которых было грубо заклеено изолентой. Но главное – его руки. Длинные, костлявые пальцы, вечно занятые кропотливой работой, двигались с судорожной, птичьей быстротой, будто жили собственной, отдельной от всего изможденного тела жизнью.

Его каморка напоминала берлогу затворника-самоучки, втиснутую в угол тракторной рембазы. Воздух был густым от запахов паяльной канифоли, старого масла и пыли, выжженной перегретым паяльником. Все пространство занимал верстак, собранный из ржавых ящиков и прочего хлама, что подвернулся под руку. Он был завален кучей каких-то микросхем, клубками проводов и инструментами. На стене висели пожелтевшие схемы, испещренные пометками шариковой