Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

Хотя и разрушать они в общем-то планировали по-разному.

Князь Долгорукий собирался сорвать помолвку обыденно — настроения отца семейства ему были известны, и не было причин, по которым он формально выполнил бы просьбу Игоря, но навредил мне. Не стоит вспоминать об уступках и одолжениях, оказанных мною ему и его семье — вся благодарность и благородство за те моменты были давно законсервированы в дарственный перстень с гербом Долгоруких, который надо только отдать и попросить что угодно из разумного. После чего вновь стать ребенком, у которого он был вынужден униженно просить о милости, безвозвратно и позорно отдавая часть богатства клана. То воспоминание будет всегда сильнее любых подаренных банков и моей дружбы с его внуком.

Князь Панкратов убил бы отца невесты, списав его смерть на возмутительное хамство (которым могло стать уже приветствие, недостаточно вежливое). Слишком свыкся он с желанием мести, да и мои действия с его высоткой и банкиром вряд ли оставили его равнодушным. Он просто не мог оставить мое поведение без ответа, несмотря на иные выгодные прожекты, судьба которых зависела от добрых между нами отношений, — потому что иногда надо ломать выгодные перспективы, чтобы напомнить себе и миру о том, что гордость важнее денег, а он не купец, но великий князь. Да, у Еремеевых была защита цесаревича, но распространялась она только на попытки мстить за события на турнире. Безусловно, цесаревич не оставил бы без внимания попытки провокаций и якобы «случайных» трагических совпадений. Но если жених сам просит явиться на крыльцо невесты, а отец семьи ведет себя безобразно — то кто же в том виноват? Цесаревич не может прикрывать род от любой глупости, а в действиях Панкратова не было бы изначально злого умысла — так что смерть Еремеева-старшего ему вполне сошла бы с рук. Не исключаю, что Нику он при этом все равно сосватал бы, выполняя свое слово и не обращая внимание на чужое горе и слезы.

Князь Шуйский не простил покушения на свою жизнь, но в иерархии их семьи, повернувшейся с ног на голову, у него не было и шанса пойти поперек слова Артема. Поэтому он обеспечил появление у ворот князя Давыдова.

Единственный гусар в полку личной охраны императора, человек, неспособный к спокойной жизни, разрушитель сердец и физических законов, Давыдов генерировал вокруг себя такой объем бардака, что сломать сватовство ему не составило бы никакого труда — даже просить об этом не следовало, все получалось как-то само собой. «Подослать Давыдова» на свадьбу — означало превратить торжество в самый черный день для молодых. Никому, к примеру, не нравится, когда поднявший бокал князь в тексте своего торжественного тоста растроганно начинает припоминать, как он с матерью невесты смотрел на звезды самым прихотливым образом, и, быть может, выдает он сейчас собственную дочь… Или без затей бьет в морду любого, кто в ответ на грозное: «Гусар?!» — неуверенно блеет: «Да…» Потому что в империи только один гусар — остальные его товарищи погибли. Очень неприятный и крайне влиятельный персонаж, которого просто нереально убить. Многие, как можно догадаться, пытались.

Князь Галицкий… Должен же быть хоть кто-то, приучающий остальных к мысли, что это им просто не повезло, и с этим Самойловым можно вести дела?

Нельзя сказать, что этими людьми можно манипулировать. Но было приятно дать Долгорукому шанс возглавить равных; Шуйскому — показать, насколько ему плевать на чужое лидерство и насколько он справился бы один; Панкратову — с иронией намекнуть на уровень информированности; Галицкому — напомнить о деловитости и хваткости его рода. И каждый в тот момент был готов сосватать невесту без какой-либо помощи, демонстрируя превосходство над остальными. Ну или дать с этим сватовством провалиться тому же Долгорукому, чтобы показать, как это делают профессионалы.

На фоне собственных желаний негативное или равнодушное отношение ко мне терялось совершенно. Отличный коллектив, уравновешивающий любую нештатную ситуацию — даже появление Давыдова. Трое слишком уважали себя, чтобы позволять излишние вольности рядом, а Шуйский был и вовсе поставлен в ситуацию, когда обязан был отвечать и приглядывать за товарищем, которого привел.

Единственный состав, которому это сватовство могло удаться.

Сценарий вполне сходился к намеченной линии: политик Долгорукий не смог удержаться от того, чтобы не взять право говорить от остальных, и достижение общей цели стало для него важным подтверждением своего главенства. Шуйский в компании старых врагов вспоминал, какие они на вкус. Панкратов просчитывал причины, следствия и выгоды от этого дня, позабыв ненавидеть Еремеевых. Да даже Давыдов, при такой представительной делегации, слегка умерил пыл. Бедный же Галицкий размышлял, как побыстрее сбежать под благовидным предлогом, и мысленно костерил меня за задумчивые взгляды, бросаемые на него Шуйским.

Оставался главный триггер: выставление невозможного условия от отца невесты, которое следовало продавить. Бешеные деньги, кусок лунного грунта или шагающий лес из чащобы Северной Африки — мы были готовы к любой прихоти и данному от легкомыслия условию. Мы победили. И теперь были готовы к новой победе.

Истинный глава Юсуповых — человек, который и составляет этот клан по своей мощи, воле, связям и влиянию. Человек, который может отойти от клана Юсуповых в сторону, назваться Петровым и за несколько дней собрать еще один клан, уже Петровых, попутно отвоевав себе и земли и ресурсы. И этот человек решил-таки самолично мне воспрепятствовать.

Стремительную переброску личности такой величины из его резиденции за две сотни километров от поместья Еремеевых со всей уверенностью можно назвать красивой и зрелищной. Поднятые в воздух вертолеты, затем его неспешное движение к дому и воля, которую почти невозможно преодолеть — если по другую сторону нет пятерых заинтересованных в успехе князей, которые уже считали успешное завершение дела своей личной заслугой.

Хотя люди тут же стали сомневаться в необходимости этой победы.

Шуйский старался не отсвечивать перед одним из тех, кого не способен убить. Панкратов нетерпеливо ерзал, найдя наконец того, кому на меня можно пожаловаться и вернуть часть потерянного, а значит, не желал с ним ссориться. Даже Давыдов мигом присмирел, потому что Юсупов — хоть и не гусар, но генерал союзного рода войск. Галицкий по-прежнему желал уехать, но идеально — вообще сегодня не приезжать.

И только Долгорукий яро встал на сторону жениха, отреагировав на противодействие равного. Вернее, ему нужна была причина, по которой он мог благородно отступить — не мои интересы, а