Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

действий Льва, повлияли на этот исход. «Там были разведки до войны. Ничего путного не нашли. Пустая трата времени». А значит, это шанс для Льва начать выводить страну на первую строчку в мире.

* * *

Раннее утро в спортивном комплексе «Ковчега» стало ареной немого, но выразительного страдания. Сбор «ведущих светил науки» на обязательную, по личному распоряжению свыше, физподготовку напоминал сходку великомучеников.

Сергей Сергеевич Юдин, чьи руки за долгие годы провели десятки тысяч сложнейших разрезов, смотрел на гантель весом в восемь килограммов так, будто это была неразрешимая хирургическая проблема. Александр Николаевич Бакулев, мастер торакальной хирургии, пытался сделать наклон, и его лицо исказила гримаса, ясно говорившая о приступе радикулита. Зинаида Виссарионовна Ермольева в гимнастёрке и спортивных шортах выглядела хрупким, возмущённым подростком. Фёдор Григорьевич Углов, аскетичный и строгий, просто стоял по стойке «смирно», всем видом показывая, что считает происходящее недоразумением, которое вот-вот закончится.

Инструктор, бодрый дембель Сашка по кличке «Гранит» (медаль «За отвагу» сияла на его могучем торсе), был сбит с толку. Он привык командовать бойцами, а не живыми легендами. Его команды «Принять упор лёжа!» или «Выполнить двадцать приседаний!» встречались мёртвой тишиной и взглядами, от которых мог бы сгореть и не такой крепкий орешек.

Груня Ефимовна Сухарева, наблюдавшая за этим с края зала, не выдержала. Её тихий, ироничный голос прозвучал на всеобщем фоне молчаливого протеста:

— Товарищ инструктор, вынуждена вас разочаровать. Мозг — это тоже мышца. И её, насколько мне известно, не проработаешь махами ног или подъёмом туловища. Это пустая трата времени, в которое мы могли бы спасти ещё чью-то рассудочную деятельность.

«Гранит» растерялся. Он видел, что система не работает. Видел страдание в глазах этих немолодых, измождённых людей, на чьих знаниях, он это знал, держится половина медицины фронта. И тогда в нём проснулся не сержант, а бывший фронтовой разведчик, умевший находить выход из любого тупика.

Он крякнул, почесал затылок и вдруг сказал, сбросив официальный тон:

— Так, ладно. Бросаем эту ерунду. Встали в круг. Кто дальше гирю от груди выжмет? Как на привале бывало.

В зале повисло изумлённое молчание. Потом Юдин, не отрывая мрачного взгляда от гантели, медленно подошёл к блину весом в шестнадцать килограммов.

— Гиря — это конкретно, — процедил он. — В юности, в лазарете, приходилось. Давно, правда.

Он взял гирю. Неловко, неспортивно. Но взял. Поднял к груди. Лицо его побагровело, вены на лбу налились. И он выжал. Раз. Потом, с диким рычанием, который никто от него не слышал никогда, — второй. Опустил гирю с грохотом, тяжело дыша, но в его глазах вспыхнул дикий, мальчишеский азарт.

Это стало сигналом. Бакулев, забыв про радикулит, взял гирю полегче. Углов, соревнуясь с самим собой в аскезе, начал отжиматься с идеальной, солдатской выправкой. Ермольева, фыркнув, взяла маленькие гантельки и начала делать упражнения для рук, бормоча что-то про стерильность и мышечную память.

Возникла не соревновательная, а странная, братская возня. Учёные, академики, спасавшие тысячи, превратились в группу неумелых, задыхающихся, но вдруг оживших людей. Они подбадривали друг друга не научными терминами, а простонародными словами, вспоминали, как было тяжело на физкультуре в институте, как болели мышцы после первой самостоятельной операции.

Сашка, наблюдавший за этой сценой с верхнего балкона тренажёрного зала, где он проверял снаряды, сначала остолбенел. Потом его лицо, ещё недавно искажённое тоской, стало медленно расплываться в улыбке. Сначала робкой, потом всё шире. И наконец он рассмеялся. Громко, раскатисто, от всей души. Это был первый искренний, не саркастический смех, который вырвался из него за последние недели.

Лев стоял у входа, в тени. Он не участвовал, он наблюдал. И видел, как приказ, отданный где-то в высоком кабинете из лучших побуждений (или из желания держать даже гениев в тонусе), дал совершенно неожиданный результат. Он заставил этих титанов, этих «полубогов» от науки, вновь почувствовать себя просто людьми. Уязвимыми, смешными, задыхающимися, но живыми. Связанными не общей грандиозной задачей, а общей болью в мышцах пресса. В этом, в этом простом человеческом «ой, не могу!» и «давай, Сергей, ещё один!», он увидел крошечное, но самое сильное противоядие от выгорания. Не от того, что лёгкое, а от того, что тяжёлое. От одиночества на вершине.

Когда измученные, но странно оживлённые, они побрели в сторону душевых, обмениваясь уже не научными, а бытовыми репликами («У тебя тоже спина отнимается?», «Завтра вообще не встану…»), Лев понял. Гениальность распоряжения была в его жестокой простоте. Оно вернуло команде не её пафос, а её человечность. И в этом была та самая прочная скрепа, которую не дали бы никакие планерки и генпланы.

* * *

Вечер застал их на краю поля. То самое поле, где утром Сомов и Колесников слушали о «городе-саде». Теперь оно было не просто пустырём. На нём, призрачные и незыблемые, стояли первые метки.

Архитектор Сомов, согнувшись, с помощью двух рабочих-монтажников вбивал в сырую, осеннюю землю деревянные колышки. От одного к другому была натянута тонкая, белая бечёвка. Она уходила в наступающие сумерки, прямая, как стрела, отмечая ось будущей подземной «улицы здоровья». Звук молотка, глухой и твёрдый, был единственным звуком на огромном пространстве. Это был звук начала. Материального, осязаемого.

Лев и Катя стояли рядом, не мешая работе. Смотрели, как бечёвка, освещённая последним багровым лучом, дрожит на ветру, но держит линию.

— Страшно? — тихо спросила Катя, не глядя на него.

Лев долго молчал, глядя на эту тонкую нить, отделявшую идею от реальности.

— Страшно от мелких дел, — наконец сказал он. — От того, что не успеем, не найдём сталь, не уговорим какого-нибудь чиновника в Наркомфине. От бесконечного потока бумаг, от интриг, от того, что Сашка может не выдержать этой новой роли, а Юдин взбунтуется против «непрофильной активности». Это страшно. Как страх перед тысячью мелких порезов. — Он сделал паузу. — А это… это как диагноз. Ты его поставил — уже по совокупности симптомов, по данным анализов, по тому, что видишь своими глазами. И уже не можешь сделать вид, что болезни нет. Ты обязан её лечить. Даже если лечение кажется невозможным. Мы с тобой, все мы, поставили диагноз всей нашей послевоенной жизни здесь, в «Ковчеге». Диагноз — несовершенство. Хаос выживания, а не гармония жизни. И теперь мы обязаны это лечить. По кирпичику. По этой самой бечёвке. Чтобы вместо диагноза появился план лечения. План «Здравницы».

На поле Сомов выпрямился, отряхнул руки. Первая линия была обозначена. Он что-то сказал рабочим, те собрали инструмент. Архитектор