Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

— Договорились, — Лев протянул ему руку.

После ухода геолога Лев долго сидел в тишине. Он запустил ещё один маховик. Теперь, если всё пойдёт как надо, к «Ковчегу» и будущей «Здравнице» придёт не просто тепло, а символ новой эпохи — газовая артерия. Но это было делом будущего. Сейчас же его личное участие в «газовом фронте» заканчивалось. Он сделал самое главное — дал идее ход и ресурсы. Остальное зависело от таланта Енгуразова и тысяч рабочих, которые пойдут за ним. Лев снова почувствовал себя дирижёром, который задал темп и теперь может на время отойти, наблюдая, как оркестр играет свою партию.

* * *

Поздний вечер на девятом этаже, в царстве Миши Баженова, обычно был временем сосредоточенной, почти монашеской работы. Лаборатория синтетической химии, пахнущая спиртом, ацетоном и чем‑то едким, что не имело названия, жила по своим законам. Здесь в колбах и ретортах рождались будущие лекарства, и тишину нарушало лишь шипение горелок и постукивание стеклянных палочек о стенки склянок.

В этот раз тишину разорвал негромкий, но отчётливый звук — сухой, резкий хлопок, похожий на лопнувшую ёлочную игрушку, но с опасным, металлическим оттенком. За ним последовало шипение, подобное злобному вздоху.

Внутри картина была тревожной, но не хаотичной. В одном из боксов, отгороженных стеклянными перегородками, лопнула сложная система стеклянных трубок — «обвязка», соединявшая реактор с холодильником и скруббером. Из разрыва со свистом вырывалась струя желтоватого пара, уже заполнявшая бокс едкой дымкой. Миша Баженов, в защитных очках и прорезиненном фартуке, пытался перекрыть магистраль, но вентиль заклинило. Рядом метнулся Лев Ростов, «бериевский» инженер‑химик, его обычно невозмутимое лицо было искажено концентрацией.

— Ростов, магистраль! — крикнул Миша, откашливаясь. — И неси, нейтрализующий раствор, вон там, в шкафу! Остальные — на выход! Эвакуировать этаж!

Две лаборантки, бледные как полотно, уже бежали к выходу. И в этот момент в дверь лаборатории врезалась ещё одна фигура — майор Пётр Волков. Он был в кителе, но без фуражки, и его глаза моментально оценили обстановку: источник угрозы, направление распространения газа, людей в зоне поражения.

И тогда Волков сделал нечто, чего от него никто не ожидал. Он не пошёл докладывать по инстанции. Он не стал отдавать приказы. Он резко скинул китель, оставаясь в рубашке, и шагнул в сторону бокса.

— Ростов, дублирующий вентиль слева, под столом! — его голос, привычный командовать на пожаре или при обрушении, прозвучал чётко и спокойно. — Баженов, давайте раствор сюда! Вывести оставшихся! Выключить принудительную вентиляцию на этаже, чтобы не разнесло!

Его команды были такими же, которые отдал бы сам Лев или Миша. Но исходили они от человека в форме НКВД. И это сработало. Ростов, машинально подчинившись, нырнул под стол. Миша, уже с канистрой, бросился к Волкову. Тот взял у него тяжёлую ёмкость, не обращая внимания на брызги.

— Отходите, — бросил он Мише и, пригнувшись, двинулся к источнику выброса. Пар жёг глаза и горло. Волков, не моргнув, вылил содержимое канистры прямо на место разрыва. Раздалось шипение, более громкое, но уже без того зловещего свиста. Жёлтый пар стал рассеиваться, превращаясь в едкую, но менее опасную мглу.

Через двадцать минут всё было кончено. Угроза ликвидирована. Бокс проветривали, открыв все форточки. Волков, Ростов и Миша стояли посреди лаборатории, перепачканные химикатами, откашливаясь. Волков вытер лицо рукавом гимнастёрки, на которой теперь красовались дыры и пятна.

— Система аварийной вентиляции не рассчитана на пиковые нагрузки при разрыве магистрали под давлением, — сказал он хрипло, но совершенно деловым тоном. — Надо ставить дополнительные отсечные клапаны на каждый бокс. И пересмотреть крепления стеклянной обвязки. Стекло — не сталь, устаёт. Завтра дам список оборудования, которое можно снять со складов нашего ведомства. Есть клапаны немецкие, трофейные, очень надёжные.

Миша Баженов, сняв очки и протирая слезящиеся глаза, смотрел на Волкова не как на надзирателя, а как на коллегу, который только что прошёл через бой.

— Спасибо, майор, — хрипло сказал он. — Вы… вы знаете, где дублирующий вентиль.

— Читал проект лаборатории, — сухо ответил Волков. — Моя работа — знать слабые места. А сегодня слабым местом оказалась не охрана, а трубка. — Он посмотрел на свои испорченные руки. — Всё. Доклад о происшествии подготовлю. Вам, Михаил Анатольевич, советую всех, кто был в контакте, прогнать через санпропускник. Эти пары не полезны для здоровья.

Он кивнул и вышел, оставив за собой запах химии и молчаливого уважения. Для Миши и лаборантов майор Волков в эту ночь перестал быть «чекистом». Он стал тем, кто в критический момент работал рядом, пачкал руки и решал проблему. Самый сильный аргумент в мире «Ковчега».

* * *

Субботнее утро на берегу Волги было холодным и безветренным — редкая удача для октября. Лев организовал выезд с точностью военной операции. Две «полуторки», набитые не пациентами, а титанами советской медицины, которые ворчали и ёжились от утреннего холода.

— Я за тридцать лет практики вскрыл две с половиной тысячи брюшных полостей, — брюзжал Сергей Сергеевич Юдин, с отвращением разминая в пальцах червяка. — И ни разу не видел там рыбы. Зачем мне этот атавизм? Я лучше бы десять аппендицитов прооперировал, пользы больше.

Рядом Фёдор Григорьевич Углов, аскетичный и прямой, как штык, уже закинул спиннинг с солдатской чёткостью.

— Сергей Сергеевич, чтобы руки не забыли, что могут делать что‑то кроме держания скальпеля, — отрезал он. — А то скоро дрожать начнут от одних бумаг. Здесь хоть нагрузка равномерная.

Александр Николаевич Бакулев, Петр Андреевич Куприянов и Юрий Юрьевич Вороной молча расставляли удочки, с видом людей, выполняющих неясную, но обязательную процедуру. Лев наблюдал за ними, улыбаясь про себя. Он не ждал от них восторгов. Он ждал именно этого — неохотное и ворчливое принятие. Процесс был важнее результата.

Первый час прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь плеском воды и редкими проклятьями, когда запутывалась леска. Морщины на лицах хирургов, привыкшие складываться в гримасы концентрации или усталости, постепенно разглаживались. Взгляд, обычно устремлённый внутрь тела или в микроскоп, теперь рассеянно блуждал по серой воде, следил за поплавком. Это была не медитация, а просто остановка. Отключение.

И тогда, неожиданно, Бакулев, не отрывая глаз от своего поплавка, сказал:

— А помните, в сорок втором, поступил ко мне боец со сквозным пулевым ранением грудной клетки? Пневмоторакс, лёгкое как тряпка… Все указывало на