Операция "Янус-1" - Артём Март

Стоун чувствовал себя неважно. Во время головокружительного бегства он несколько раз поскользнулся и пару раз неплохо так приложился к камням. В том числе и головой.

В ушах после такого страшно шумело, голова раскалывалась, а конечности, казалось, отказывались его слушаться. Потеряли всякую координацию. Прямо по пути Стоуна стошнило. Однако американец подозревал, что пренебрежительное отношение окружающих вызвано отнюдь не тем, что его вытошнило остатками советской тушенки прямо у них на глазах. О да, сэр. Совсем не тем…

До начала внезапной, заставшей врасплох группу советских спецов атаки, Стоун вместе с остальными пленными шел под конвоем в середине группы. Душманам: Мирзаку, Халим-Бабе и тому, третьему, имени которого Стоун не знал, связали руки. Уильяму же разрешили идти свободным, без наручников. Да только это не спасло его, когда откуда-то со склонов ущелья по ним открыли огонь.

Стоун хорошо помнил, как затрещали автоматы. Как принялись ухать архаичные полуавтоматические винтовки повстанцев. Помнил, как почти сразу вся цепочка, как по команде, залегла на тропе. Помнил, как командиры советов принялись выкрикивать приказы, организовывая оборону. И, конечно же, помнил, как советские солдаты ответили по духам организованным, сплоченным огнем.

Странно, но в тот момент у Стоуна в голове крутилась лишь одна, совершенно неуместная мысль: «Посмотрите, как они быстро изготовились к бою. Как быстро вычислили и принялись давить огневые точки врага. Вот это выучка. Впечатляет. Очень впечатляет».

Стоун пытался прижать голову как можно ближе к земле, а эта мысль все крутилась и крутилась под треск и хлопки автоматных выстрелов обеих сторон.

Уильям не мог с точностью сказать, что именно тогда произошло. События побежали так быстро, а он так старательно пытался не поймать пулю, что совершенно не следил за ходом боя. Знал лишь одно: каким-то образом душманы умудрились «разрезать» цепь советских бойцов. Отделить голову от середины, а середину от хвоста. Заставить солдат рассыпаться по укрытиям таким образом, что четверо пленных остались под присмотром лишь пяти солдат. А последним, к слову, особо и некогда было присматривать за пленниками.

И тогда закрутилось.

Стоун не видел хода рукопашной. Лишь заметил, что именно Халим-Баба первым решился на нее. Первым, прямо с завязанными руками, набросился на ближайшего русского и принялся драться с ним за автомат. Очень скоро его примеру последовали и остальные пленные — Мирзак и тот второй, имени которого Стоун не знал.

А вот Уильям… Уильям остался в стороне. Кем бы ни были эти повстанцы, а что это именно они, а не пакистанские войска или спецназ ISI, пришедшие за ним, он знал точно. Ни те, ни другие не стали бы использовать допотопные винтовки в бою с русскими.

Эти использовали.

Но знал Стоун также и кое-что другое. Вернее, не знал, а чувствовал. Чувствовал, что пришли именно за ним.

Стоун не видел и того, как протекала рукопашная, бурлившая прямо у него над головой под пулями. Он слишком хорошо знал, что вертеть головой под пулями — последнее дело.

И как ни странно, пленные победили.

— Вставай, американец, — сказал тогда Халим-Баба, чье злое, измазанное кровью лицо первым появилось в поле зрения Стоуна, когда главарь душманов схватил и потянул его за одежду, — вставай. Ты пойдешь со мной.

Стоун хотел было возразить, но быстро получил по лицу тяжелым прикладом автомата Калашникова.

И тогда они принялись отступать. Куда? Стоун не знал. Останутся ли они в живых под градом пуль? Не знал тем более. Он знал лишь одно: если Стоун станет сопротивляться, то умрет. Его либо убьет обезумевший от крови Халим-Баба, либо он нарвется на шальную пулю. И Стоуну было совершенно все равно, чьей эта пуля окажется — русских или афганцев.

Однако он успел заметить, что рукопашную пережили не все. Они отходили втроем: Стоун, Халим-Баба и душман-незнакомец. Хотя последний оказался ранен пулей.

Мирзак же остался там. Стоун слышал его скрипучий крик, когда того ранили или убивали. Он не понял, что случилось с сутулым душманом. Может быть, его убил русский, на которого тот напал. А может быть, и пуля скрытого в камнях повстанческого стрелка. Хотя в общем-то Стоуну было все равно.

Стоун не знал, сколько времени прошло с момента начала их «хаотического отступления». Но он думал, что немного. Потому что очень скоро они нарвались на повстанцев. Их окружили пять, а может быть, десять человек, черными тенями повыраставших из-за камней склона.

— Брось оружие! — тут же приказал один из них, должно быть, командир. Именно тот, что позже толкнет Стоуна на землю.

А потом он оказался здесь. Оказался за этой вдавшейся в гору скалой, изнывая от тошноты, боли в голове и ногах, а также от колкого ветра, что все же как-то умудрялся пробиваться в этот уголок.

— Я бы посоветовал тебе, — угрожающе проговорил Халим-Баба, когда Стоуна сбили с ног, — обращаться с моей добычей поаккуратнее, моджахеддин.

— Твоей добычей? — насупился моджахед, держа автомат наготове.

— Ты знаешь, кто я такой? — Халим-Баба шагнул к нему.

Остальные душманы при этом напряглись, бряцнули оружием. Этот шум смешался с негромкими стонами безымянного душмана, что бежал вместе с ними от русских. Последний мучился от ранения, но, кажется, никто из тех, кто схватил их, даже и не думал помогать бедняге.

— Мне плевать, кто ты такой, — сказал моджахед. — Сейчас этот человек принадлежит Абдул-Халиму.

— Абдул-Халим ошибается, — прошипел Баба, совершенно не обращая никакого внимания на то, что окружившие его воины-повстанцы держали оружие наготове и могли очень быстро привести его в боевое положение. — Американец мой по праву. Его отдал мне Мирзак в уплату калыма. И только мне решать, как распорядиться им.

Моджахед хмыкнул. Многозначительно осмотрел поблескивающую от масла ствольную коробку своего АК-74.

— Твой? Ну тогда попробуй забрать его.

Халим-Баба схватился за советский нож, который прятал за кушаком. Моджахед немедленно поднял оружие. Его примеру последовали еще трое моджахедов, стоящих у него за плечами. Остальные гортанно засмеялись.

— Отставить! — прозвучал низковатый и хриплый, а еще очень властный голос.

Моджахеды, все как один, обернулись. У Стоуна троилось в глазах, но даже он смог заметить, как к таившейся у скалы группе присоединилась еще одна. И вел ее…

— Забиулла, — выдохнул Стоун тихо. Так, чтобы никто не услышал его слов.

— Здравствуй, Халим-Баба, — Забиулла вышел вперед.

Его бойцы, у Стоуна не хватило концентрации посчитать, сколько их было, замерли у Забиуллы за спиной, застыли, словно тени. Казалось, их глаза по-шакальи поблескивают в полутьме. Казалось, они совершенно не походят на людей. Стоун поймал себя на мысли, что ему страшно.

— Забиулла, — Халим-Баба выплюнул