Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

скале. Хорошее прикрытие для настоящей цели – узнать, какое пророчество дали мойры, – уголок вишневых губ Фетиды ползет вверх, тогда как рот Зевса напоминает тонкую прямую линию кинжала, который может поразить в любой момент. – Должно быть, ты был в ярости, когда они отказались отвечать тебе на вопросы. Но и случайно подслушавший предсказание Прометей отказался говорить.

– Ты ошибаешься. Прометей рассказал мне о пророчестве, чтобы я освободил его от мук. Не оно послужило причиной его наказания и не оно же вызвало мою милость.

– Пусть так, – не спорит Фетида, хотя я замечаю, как на миг блеснули яростью ее глаза. – Но ты ведь не рассчитывал на то, что Прометей скажет тебе правду? Изможденный от долгих пыток, он уже терял разум от боли, поэтому при всем желании не смог бы поведать полное пророчество.

– Полное? О чем ты говоришь?

Крылья носа Зевса трепещут от гнева, и я съеживаюсь. Пусть его злость направлена не на меня, поразить она может всех вокруг. На одну секунду я жалею, что начала это все. Но сомнения стихают так же быстро, как и появляются, и я принуждаю себя распрямиться и гордо поднять подбородок. Будто следуя моему примеру, сестры тоже встают во весь рост.

– Скажи, Зевс, неужели ты всерьез поверил, что я, морская нимфа, дочь бога и океаниды, подчинюсь тебе и покорно выйду замуж за смертного? За того, кто относился ко мне так, как относятся к призовой кобыле, способной произвести на свет жеребенка-чемпиона? – Фетида с нескрываемой иронией качает головой. Каждый, кто смотрит на нее и Зевса, понимает: время предупредительных ударов прошло. – Мой сын будет сильнее своего отца – вот что предрекли мойры. Они ни слова не сказали о том, будет ли он врагом своему родителю. Однако ты, как истинный сын Кроноса, настолько испугался оказаться свергнутым, что решил устранить даже малейшую возможность появления конкурента. Ты даже не задумался о том, что я тебя не хотела. И никогда бы по доброй воле не возлегла с тобой. Тебя это просто не волновало. Даже не знаю, дело в глупости или завышенном самомнении, из-за которого ты считаешь, что все окружающие желают тебя. Но ты сделал то, что сделал. Как и я.

– О чем ты говоришь?

Фетида обнажает зубы то ли в улыбке, то ли в оскале. По ее телу, будто по воде, проходит рябь, и черты, фигура, одежда начинают неуловимо меняться. Нос удлиняется, глаза становятся цвета талого льда, грудь и бедра увеличиваются, аквамариновый хитон темнеет до сапфирового оттенка, и вот перед бессмертными стоит уже не Фетида, а Гера. Прежними остаются лишь ухмылка и сталь в глазах. Настоящая Гера прищуривается, и в этом жесте мне чудится одобрение. Секунда, и вот уже на площадке стоит Каллисто. Потом Даная. Эгина. Эвринома. Мнемосина.

– Мама? – жалобно шепчет на выдохе Эрато, глядя на женщину широко распахнутыми глазами.

По толпе вновь прокатывается эхо голосов, куда более громкое, чем было до этого. Впиваюсь ногтями в мягкую кожу ладоней, заставляя себя смотреть на мать. Голова начинает кружиться, и я вдруг понимаю, что все это время не дышала.

– Что происходит? – оборачивается к нам Аполлон, но никто ему не отвечает. Он слегка приобнимает прижавшуюся к нему Каллиопу, и у той вырывается судорожный вздох то ли от происходящего в нескольких шагах от нас, то ли от близости Аполлона, чувства к которому у нее до сих пор не угасли.

– Так вот, значит, каким образом ты так долго водила за нос Пелея [9], – бормочет Посейдон, барабаня пальцами по древку трезубца.

– Боги, вы ставите себя выше всех, – не обратив внимания на его слова, презрительно кривит рот Фетида. – Но вы ничуть не умнее самых низших тварей, точно так же подчиняющихся своим первобытным инстинктам. Похоть настолько затуманила твою голову, что ты даже ничего не заподозрил. Не удивился, что недотрога Мнемосина так легко отдалась тебе. Что тебе даже не пришлось преследовать и принуждать ее, как ты делал со многими.

Впервые вижу Зевса настолько обескураженным. Ядовитое, мстительное злорадство бурлит в моих венах. Видеть, как он понимает, чтó натворил, наблюдать за тем, как осознание медленно проявляется в его глазах, почти так же приятно, как пить амброзию. Почти.

– Ты сказала, что Прометей открыл лишь первую часть пророчества, – Аид поднимается со своего места. В отличие от большинства, на нем не традиционное одеяние, а элегантный костюм. Судя по тому, как идеально он сидит на его стройной фигуре, думаю, он пошит на заказ, но тут же отгоняю эти мысли. Попытки спрятаться за оценкой ничего не значащих деталей ни к чему хорошему не приведут, особенно сейчас. – Какова вторая?

– От любого мужчины я рожу дочерей, прекрасных и миролюбивых. Будут они вдохновлять людей и богов, одаривать талантами смертных. Но от их гнева сотрясутся небеса и разрушится то, что стояло многие века.

– Н-но мы… Ты наша мать?

Впервые за все это время Фетида смотрит на нас. Ее глаза идентичны глазам Мнемосины, но в них нет привычной отстраненности. Горящий взгляд пробирает до костей. На краткое мгновение я вижу искреннюю заботу, сокрытую под гневом. Материнскую любовь, с которой Мнемосина никогда не смотрела на нас.

– Всех, кроме Урании. В тот день, когда Зевс должен был зачать тебя, умер мой сын Ахиллес. Я ушла, и Мнемосине пришлось занять мое место на его ложе.

Раскат грома раздается прямо над нашей головой. Кто‐то визжит, но я лишь вздрагиваю. Сердце рвется из груди. Меня трясет, но пьянящая, безумная радость вызывает на губах сумасшедшую улыбку. Зевс боится нас. Не опасайся он за себя, не призвал бы грозу.

– Так Мнемосина всё знала? Предатели, – гремит Зевс, и небо разрывают росчерки молний. В отсветах изломанных линий я вижу его искаженное яростью лицо. – Схватить их!

Полубоги бросаются вперед, но не успевают сделать и пары шагов, как Гера лениво поднимает ладонь. Они останавливаются, словно натолкнувшись на невидимую стену. Мышцы перекатываются под кожей, зубы скрипят от усилий, глаза, сосудики в которых лопаются, бешено вращаются, но они не могут преодолеть божественную силу.

– Не так быстро.

Морщина между бровей Зевса становится еще глубже и походит на черную трещину, рассекающую побагровевшее лицо.

– Ты знала, – грубый, низкий голос напоминает рев разгневанного животного, и я инстинктивно отступаю. Но Гера не шевелится, только холодно смотрит в глаза Зевсу. – Все это время ты готовила заговор против меня, заключила союз с предателями.

Мне вспоминается склоненная, словно перед броском, голова Геры и отрывистость ее движений. В тот день,