Обитель лжи и секретов - Мария Щедрина

на них, я закатила глаза, хотя продолжала пылать гневом из-за Германа. Доступ сюда есть только у медперсонала, и тот факт, что кто-то из наших занимается подростковой настенной живописью, не смог бы не рассмешить и не смутить даже разъяренного монстра.

И все-таки сейчас мне было не до этого. Недолго думая, я открыла первую же незапертую дверь и зашла внутрь, чувствуя, как легкие наполняются запахами плесени, пыли и старости – неприятными, но по-своему успокаивающими.

Я оказалась в заброшенной палате. Много лет назад здесь лежали больные, однако сейчас даже здоровый едва ли согласился бы надолго остаться в этой комнатушке. Краска на стенах давно потрескалась, и, некогда бежевые, теперь они были все в уродливых белых пятнах, словно призраки южных больших котов – леопардов. Постели с железных кроватей, естественно, убрали, и теперь они стояли холодными, черными и негостеприимными кусками металла, уже изрядно тронутыми ржавчиной. Видимо, когда-то эту палату использовали как складское помещение, поэтому, помимо коек и кое-как сваленных друг на друга тумбочек, ее наполняли еще и стеллажи. На неуютных полках вперемешку валялись давно никому не нужные папки, половые тряпки, гигантские кастрюли и картонные коробки. Все три окна закрасили белой краской, но это не мешало заметить, что по ним тянутся длинные трещины – очевидно, местные хулиганы успели позабавиться. Унылый, поломанный и тоскливый вид палаты делал ее похожей на нечто среднее между тюремной камерой и прибежищем бомжей, а еще напоминал декорацию какого-нибудь триллера.

– Сегодня триллер будет про ведьму, – вслух прошептала я, разгоняя тишину, призрачным змеем расползшуюся по всему крылу и давящую даже на меня – замкнутую и не любящую шум.

В который раз убедилась, что мне по душе именно тишина леса, в которой слышны голоса природы, но никак не мертвое безмолвие пустых, словно души глупцов, городских строений.

Я потянулась к все еще тугому пучку на затылке и вытащила одну шпильку. Они у меня особенные, ведьминские, из разных сплавов металлов. Если возьмешь такую в руки, можно управлять всем металлическим. Крепко сжала кулаки и сделала резкое движение. Один из стеллажей поднялся и быстро полетел к стене. Звук удара был подобен грому, казалось, его услышал весь город, но я знала, что это не так – в больнице прекрасная звукоизоляция.

– Придурок! – прошипела я при этом. – Гад! Подонок!

Я только начала и отчаянно жаждала как можно больше разрушений, поэтому перебирала все железные вещи в комнате. Сначала от души швырнула стеллаж из стороны в сторону. От напряжения на лбу выступил пот, а дыхание сбилось, но мне было плевать.

Герман. Мать его. Хоффман! Мало того что он не способен обеспечить безопасность пациентам, так он еще и собирается врать всем! О, как я его в тот момент ненавидела! Пожалуй, во много раз сильнее, чем он заслуживал! Воображение, усиленное недосыпом, отчетливо нарисовало главврача, который стоит, понуро опустив седеющую голову и закутавшись в белый халат.

Однако в какой-то момент его черты в моих мыслях начали меняться. Волосы потемнели, лицо стало чуть моложе. Спустя еще два удара стеллажом о стены я поняла, что думаю уже не о Германе, а об отце.

Он тоже хорош. В тот день, три года назад, мне было плевать, что там он сказал, лишь бы не мешал уйти. Но шли дни, недели, и в какой-то момент я поняла.

«Я не стану мешать тебе. Наоборот, горжусь тобой за то, что ты сумела найти выход. Рад, что тебе хватило хитрости победить человека намного сильнее тебя и доверия признаться в этом мне. Теперь я могу только пожелать удачи». Пф-ф, как красиво! Ему бы книжки писать с такими речевыми талантами. Вот только ни черта это не отцовская гордость. Это слабость. Банальная слабость! Он пытался, правда пытался, но сдался так быстро, что его нельзя не ненавидеть!

Бом! Бом! Бом! Василиса в чуть более здравом уме побоялась бы, что обрушит здание. А мне сейчас было все равно.

– Гордится он! Вместо того чтобы защищать! А второй слабак не способен без спонсоров позаботиться о собственном персонале! Ненавижу тебя! – снова представила лицо отца. – И тебя! – снова увидела лицо Германа. – Всех ненавижу!!!

Я не могла кричать, но ненависть в голосе отлично заменяет громкость. Стеллаж поочередно ударялся о разные уголки палаты, повинуясь моим рукам, уже начинавшим подрагивать от напряжения. Вот он чуть не разбил стекло в окне. Вот задел противоположную от меня стену. Еще один взмах руками – и стеллаж пролетел мимо меня в сторону двери, врезался в косяк, задел какие-то нагроможденные друг на друга деревянные полки и отскочил в другую сторону. Гора полок с неописуемым грохотом начала рушиться.

Я уже хотела продолжить свой безумный выплеск эмоций, но вдруг, даже через густую пелену гнева, поняла, что часть полок падает вовсе не на пол. И, сделав пару шагов к дверям, увидела, куда именно. А точнее – на кого. Удивление на долю секунды стало сильнее ярости.

– Эй! Можно ненавидеть кого-то там немного аккуратнее? Так и убить можно! – весело бросил не кто иной, как Денис Кирсанов, глядя на меня своими ореховыми волчьими глазами.

К счастью, сил оборотня, пусть и раненого, хватило, чтобы не оказаться под завалами из увесистых деревяшек, задержать их падение и даже вернуть осыпающейся куче мусора вид непреступной горы. Прошла минута, другая – и парень привел полки в равновесие.

Я же стояла, даже не думая помогать ему. Злость, направленная сначала на Германа, а затем на отца, нашла себе новую мишень. Впрочем, убить внезапно появившегося волчонка хотелось не так сильно, как тех двоих, – магия оправдала мои надежды, ослабив меня и немного притупив агрессию.

– Я же велела тебе оставаться в палате! – раздраженно прошипела я.

Да, я была не так зла, как раньше, но настроение все еще было ни к черту, так еще и этот Денис увидел, как я громлю больничное помещение. Что он сделает? Настучит Герману и Екатерине? И что он вообще тут забыл?

– Ты велела оставаться до завтра, – пожал плечами парень. – Сейчас уже точно больше двенадцати ночи, и формально это было вчера… Хреновый день, да?

Он все еще улыбался, но как-то странно, будто чувствовал неловкость из-за того, что пришел сюда и увидел меня такой. Будто увидеть чужую обнаженную душу ему так же стыдно, как тело.

Я смотрела на Дениса, ничего не отвечая. Последний вопрос он задал совсем не таким тоном, каким разговаривал со мной несколько часов назад. Не как праздно любопытствующий от нечего делать больной. В голосе