"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она еще успела испытать смешанное чувство удовлетворения и жалости от превращения этого, по-своему замечательного произведения природы, в жалкий бесформенный и уже совсем не опасный силикатный огрызок, когда многотонная махина того самого опасного астероида, на который уже не хватило ни времени, ни мощности аннигилятора и второй квантовой пушки, врезалась в силовое поле «космического охотника», продавила его, словно железная гиря, упавшая на матрас, и острым углом обрушилась на корпус.

Визг и скрежет сминаемого «живого металла» смешался с дружным яростным воплем ее товарищей, наблюдающих эту картину, достойную кисти художника-баталиста, со стороны. А затем неожиданно и резко пришла боль, когда сработало автоматическое катапультирование, и ее, упакованное в летный скафандр-флюканзуг тело, уже в открытом космосе, прошил насквозь в районе левой ключицы камушек-метеор, величиной с хорошую пулю легендарного МГ-42.

Впрочем, насчет величины камушка-метеора выяснилось позже. А в тот момент забота у Эрики была одна: остаться в живых.

Не потерять сознание ей помог «ангел-хранитель» – аптечка молниеносной и автоматической медпомощи, которая сработала как надо, впрыснув в организм все необходимые поддерживающие лекарства, включая сильное обезболивающее. А родимый «флюканзуг» не только мгновенно затянул пробоины в самом себе (метеор прошел навылет), но заодно и предотвратил большую потерю крови, закупорив дырки в теле не хуже биопластыря. Впрочем, летный скафандр как раз был рассчитан на подобное и сработал штатно. Но одно дело знать, на что он способен в теории, совсем другое – убедиться в этом лично на практике. Незабываемый опыт. Не говоря уже об ощущениях.

Вот так, раненная и под лекарственным кайфом, Эрика и проболталась в открытом космосе, любуясь искристой потрясающей красой Млечного Пути и голубовато-жемчужной Новой Германией, плывущей где-то далеко-далеко под ногами, пока ее товарищи добивали в молекулярную пыль остатки астероидного роя.

Через два с четвертью часа двое пилотов уже освободились и смогли приступить к вылавливанию и спасению терпящей бедствие коллеги. Операция была отработана до мелочей на бесчисленных тренировках, а посему прошла успешно, и вскоре Эрика оказалась на борту линкора, где ею вплотную занялись врачи.

Туда же чуть позже был отбуксирован и ее разбитый, потерявший ход и управление «космический охотник».

Кусок жизни, длиной в несколько часов, выпал из памяти Эрики. А когда она вынырнула из снов в реальность, то обнаружила себя на койке корабельного лазарета с тщательно и аккуратно перебинтованной грудью и дремлющей рядом в кресле верной Тарсой Уругвато. Эрика совсем уж было собралась окликнуть своего денщика, как девушка открыла глаза.

– Здравствуйте, госпожа, – сказала она и улыбнулась. – Извините, что я заснула.

– Привет, Тарса. Ничего страшного. Давно ты тут сидишь?

– Сутки. Как вы себя чувствуете?

– Вроде неплохо, – ответила Эрика, прислушавшись к собственным ощущениям. – Грудь немного побаливает, а так – ничего.

– Метеор прошел навылет, – сообщила Тарса. – Врач сказал, что жизненно важные органы не задеты, и через пару недель вы будете в полном порядке.

– Это хорошо, – промолвила Эрика. – А скажи-ка, Тарса…

Дверь напротив отъехала в сторону, и через порог шагнул длинный, рыжий и носатый командир эскадрильи обер-лейтенант Ганс Шефер.

Тарса Уругвато обернулась через плечо, вскочила, как подброшенная, щелкнула каблуками и вытянулась по стойке «смирно», прижав ладони к бедрам и оттопырив локти.

– Вольно, ефрейтор! – скомандовал обер-лейтенант и махнул рукой, показывая, чтобы денщик очистила помещение. – Свободна.

Тарса покосилась на Эрику, и та прикрыла глаза – иди, мол, оставь нас вдвоем.

– Есть быть свободной, господин обер-лейтенант! – отчеканила Тарса и, демонстрируя безупречную выправку, вышла из палаты.

– Хороший у тебя денщик! – сообщил Ганс, повалился в кресло и забросил ногу за ногу. – Заботливый.

– Не жалуюсь, – сказала Эрика. – Хальб литр, Ганс!

– Хальб литр! – командир сделал ленивое движение кистью, имитируя партийный жест.

Никто уже и не помнил, когда древнее нацистское приветствие «хайль Гитлер!» окончательно превратилось в пародийное дружеское «хальб литр!»[27]. Говорят, начало было положено еще до начала Большой войны при жизни фюрера теми, кто ради красного словца и статуса вольнодумца готов был рискнуть своей жизнью.

Затем, на Восточном фронте, в промерзших насквозь страшных окопах Сталинграда оно приобрело особое звучание.

После стало чем-то вроде символа особого армейского шика и свободомыслия, отличного от тупого фанатизма «истинных национал-социалистов».

И, наконец, здесь, на Новой Германии, за двести лет окончательно утратило смысловой налет фиги в кармане и перешло в разряд жаргонного приветствия всех нормальных военных, особо не замороченных изрядно заплесневелой уже идеологией Третьего Рейха.

– Если и впрямь принес, поцелую в носик, – сообщила Эрика. – Раненным в бою положено.

– Встрепенулась, птичка! – радостно констатировал Ганс и широко осклабился, демонстрируя крупные, хорошо отремонтированные зубы. – Хвалю.

– Мы не птички, мы осы, – привычно ответила Эрика. – И не трепещем, а жалим. Так принес или нет?

– Обижаешь! – воскликнул командир, после чего торжественно извлек из карманов и водрузил на прикроватную тумбочку плоскую бутылку кальвадоса и плитку шоколада. Натурального.

– Специально интересовался у врача, – сказал он. – Тебе можно. И даже нужно. Я имею в виду шоколад, хотя и кальвадос, уверен, не повредит.

Эрика не поверила своим глазам. Настоящий шоколад, приготовленный из бобов какао, был баснословно дорог, поскольку деревья рода Theobroma cacao, семена которых в числе прочих были привезены более двухсот лет назад на борту «Нибелунга», приживались в почве Новой Германии плохо, их выращивание и получение от них плодов было делом чертовски трудоемким. Гораздо дешевле обходилось изготовление шоколада синтетического, напичканного в целом теми же веществами. Его, в основном, и производили, и потребляли. Испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, когда удавалось попробовать шоколад настоящий. При этом кальвадос или, допустим, коньяк (не говоря уже о водке) в подобных ухищрениях не нуждались, поскольку и яблони, и виноград на Новой Германии прижились, как родные.

– Спасибо, – сказала она растроганно, разворачивая обертку. – Шоколад – это чересчур.

– Ничего не чересчур. Ты мне жизнь спасла, между прочим. Стаканы где?

– В тумбочке. Ты преувеличиваешь.

– Нет, – Ганс полез в тумбочку, достал оттуда два чистых стакана, отвинтил крышку, налил в оба и спрятал на всякий случай бутылку в тумбочку. – Мы потом всей эскадрильей проанализировали ситуацию. Не открой ты вовремя огонь, этот каменный член прихлопнул бы меня в момент. Я и маму бы вспомнить не успел. Давай, – он обхватил стакан сверху, второй подал Эрике и подмигнул, – за твое скорейшее выздоровление. Чтобы гауляйтер не услышал.

Эрика взяла стакан точно таким же хватом, они глухо чокнулись, выпили. Ганс мощно втянул ноздрями воздух, выдохнул ртом:

– Хор-роший кальвадос.

– Ага, – Эрика бросила в рот квадратик шоколада, протянула плитку командиру. – Закусывай.